— То есть это мальчик?

— Вы что, не заметили доказательства? Да, у вас сын, — подтвердил врач, указывая на крошечную точку на экране.

— Точно? — опасливо переспросила Алиса.

— Да, — заверил он.

Йонатан уже предвидел споры, назвать ли его Идо, предчувствовал давление семейства Лехави, слышал их обиженное «нам очень жаль», а с другой стороны — едкое замечание отца: «Я так понимаю, вы не назовете его в честь Идо, который умер от болезни», — в ответ на которое он сам ответит «нам очень жаль». Предчувствовал, как тяжело все это будет его Алисе, которую смерть Идо преследует тем настойчивее, чем сильнее она пытается от нее убежать. «Тогда, может быть, вторым именем? Подумайте об этом, обсудите между собой», — разочарованным тоном предложит Эммануэль, а Йонатану будет ясно, что это превыше ее сил, что она наверняка подумает, что когда выходишь замуж за «руководителя юности своей»[124], то вдобавок к этому получаешь все его истории и трудности, все его пекелех[125], как говорит его мама.

Но он знал, что и сам хочет дать сыну другое, новое имя, которое будет принадлежать только ему и Алисе. Он жаждал, чтобы за новорожденным не волоклось по жизни отягощенное трагичностью имя.

Однако Йонатан уже представлял себе лицо малыша Идо Лехави. Чем старше тот будет становиться, мнилось ему, тем больше он станет напоминать Идо Лехави-старшего: те же глаза, тот же овал лица, та же светлая, нежная кожа, которую Йонатан, как старший брат, в каждой семейной поездке заботливо покрывал толстым слоем защитного крема. Настанет день, когда лицо ушедшего Идо полностью вытеснит лицо сына Йонатана, и тот станет неотличим от Идо, и даже если они его назовут не Идо, а, скажем, Элад или Арэль, то каждый встречный родственник или знакомый, конечно, будет обращаться к нему «Идо».

— Что тебя сейчас порадует? — едва выйдя из кабинета, спросил он у Алисы. — Что бы ты хотела? Может, побалуем себя и съедим что-нибудь особенно изысканное?

Но Алиса попросила гроздь бананов из супермаркета — «совсем-совсем желтых, без капли зелени».

— Какие еще бананы? Это разве называется «побаловать себя»? — оживленно возразил он.

— У твоей беременной жены что ни день, то новый бзик. Сегодня это бананы, а завтра поди угадай, — отвечала она с улыбкой, и они купили гроздь бананов в супермаркете на первом этаже и поехали домой на автобусе. Дома она ему сказала:

— Так и знала, что ты в итоге победишь и у нас будет мальчик.

— Ты огорчена? — спросил он.

— Какое там! Я обожаю мальчиков, знаешь ли, — хитро усмехнулась Алиса, затем распахнула дверь и окна, поставила диск старого доброго Леонарда Коэна и встряхнула головой, позволяя его голосу медленно увлечь ее, вернуть лицу румянец. И вдруг у нее вырвались слова:

— Как же мне хочется покоя. Как хочется быть только вдвоем.

— Мне тоже, — искренне согласился Йонатан.

— Ты самый милый, славный и приятный знакомый мне студент ешивы, — проказливо улыбнулась Алиса. — Иди-ка сюда, у меня есть для тебя секрет-объятие.

Йонатан, смущенный, подошел к ней, погрузился в ее секрет-объятие, и когда они, чуть отстранившись, смогли взглянуть друг другу в глаза, сказал:

— Лисуш, ты знаешь, что ты первая мне показала, что можно любить?

— Я? — прикинулась наивной она.

— Да-да. Ты. У нас-то дома я ни разу не слышал, чтобы мама называла папу «милый». Или хотя бы «какой ты хороший человек», или просто «Эммануш». Они всегда вели себя корректно, как партнеры по управлению бюро, где у входа висит устав. Я думал, что история с Идо растопит лед в их отношениях, что-то раскроет, но, похоже, ничего так и не сдвинулось.

— Только в спорах о кондиционере они вдруг теряют свою холодность, — саркастически заметила Алиса.

— А это ты как прознала? — взглянул он удивленно и весело.

— Как это — как? Это само собой разумеется. Внутри твоей мамы постоянно горит печь с дровами. Она вечно страдает от жары, ей нужен кондиционер, настроенный на самый холодный режим. А у твоего папы внутри — морозилка, ему всегда зябко, поэтому он даже летом ходит в рубашках с длинным рукавом, а если бы мог, носил бы и варежки. Вот он и выключает кондиционер, а твоя мама злится, а он ей так серьезно отвечает: «Хватит, Анат, хватит, довольно, я замерз», а она палит в ответ: «Что Анат, что» — и краснеет от злости и неприязни.

Йонатан с трудом удержался от смеха, а Алиса спросила, будто желая подольше задержаться на теме раздоров в семье Лехави, чтобы укрепить собственную семью:

— А когда вы все вместе жили дома, в Беэроте, — они и тогда все время ругались из-за кондиционера?

— Это был сумасшедший дом, — отвечал Йонатан, радуясь, что семейное согласие между ним и Алисой отчасти достигнуто за счет его родителей. — Знаешь, что меня тогда больше всего поражало? Ночи, когда между ними вдруг все летело к чертям, и папа уходил из якобы семейной постели, бродил по дому с подушкой и одеялом, обессиленно укладывался на диван в гостиной, как гость, приехавший посреди ночи, и там продолжал тихо пыхтеть. Видишь ли, нас, детей, это ужасно удручало, но у нас не хватало смелости об этом заговорить. Только Мика иногда позволял себе пустить осторожную колкость, например: «Папа, твоя подушка в гостиной, как это она здесь оказалась?» И, понимаешь, наутро ссора еще продолжалась, потому что мама, взглянув на диван, спрашивала, не смущаясь нашего присутствия: «Доброе утро, Эммануэль, неужели трудно было постелить простыню?»

— Ты думаешь, они любят друг друга? — вдруг полюбопытствовала Алиса. — Или, вернее, любили ли когда-нибудь?

— Вначале любили, по фотографиям видно. По крайней мере, хочется в это верить. Но потом все притупилось, осталась только общая цель создать дом в Беэроте, и забота, чтобы все дети продолжали идти проторенной дорогой и оставались «досами». Даже когда им обоим стало ясно, что вместе им уже не очень, у них не возникло и мысли о разводе, потому что в домах, где центр всего — галаха и Тора, идут на все, чтобы остаться вместе. Горы свернут, только бы не разводиться. Уж в их поколении так точно.