Изнеможенная Алиса лежала в кровати у окна, одна ее соседка по палате властно говорила по телефону на идише — судя по всему, раздавала указания десятку оставшихся дома детей. Другая, лежавшая на кровати ближе к двери женщина тихим голосом с извиняющимися интонациями говорила по-арабски. Мать Алисы, прямая как столб, затянутая в серый костюм, стояла рядом с дочерью, будто желая оградить ее от посторонних и показать, кто тут хозяйка, а кто — временные гости.

— Хорошо, что вы пришли, — Алиса поприветствовала родителей Йонатана. В ее усталом голосе слышалась радость, и она предложила им подержать малыша. Анат ловким движением взяла его из рук Йонатана, обвила руками и ласково погладила, говоря Эммануэлю:

— Посмотри-ка, посмотри, что за чудо.

Эммануэль растерянно отшатнулся, как всегда, смущенно ссутулился и вымученно проговорил:

— Какой маленький носик, какой маленький носик, — потирая ладонью собственный нос.

Вечером, когда мать Алисы наконец уехала к себе в Шаарей-Ора, Йонатан сказал Алисе:

— Какая радость, слава Богу, у нас есть сын! Мы семья.

Алиса ответила:

— Пока я не взяла его на руки, не верила, что у нас и вправду родился ребенок. Я думала, что вселившееся в нас проклятие бесконечно, что всю жизнь у меня будет выкидыш за выкидышем.

Ему хотелось спросить ее, простила ли она его за опоздание на роды, и спрашивать до тех пор, пока у нее не останется выбора и ей придется сказать — да, конечно, простила. Но в последний момент он пресек этот порыв и только неловко произнес: «чудо» и еще раз — «чудо».

Родильное отделение стало им домом на три дня, к которым перед выпиской добавилась еще одна ночь из-за какого-то вируса, решившего немного похулиганить с животиком малыша. Все эти дни Йонатан находился рядом с Алисой, бегал за подарками ей в торговый центр под больницей, держал ребенка, при каждом его плаче стремглав бросался за медсестрами и только по ночам последним автобусом уезжал домой, в их притихшую квартиру, поддавался навалившейся усталости и, не раздеваясь, засыпал на диване. Утром принимал душ, накладывал тфилин[173], читал в гостиной шахарит и «воспойте Ему и пойте Ему; поведайте о всех чудесах Его»[174], обращаясь к залитым светом зеленым холмам за окном и к Алисе с младенцем там, внизу, в больнице «Хадасса Эйн-Карем». Затем выезжал к ним, по дороге звонил спросить, не побаловать ли ее овощным салатом из «Аромы», входил к ней с загадочным выражением лица, просил передать ему ребенка, чтобы она могла отдохнуть, или просто пытался дотронуться до Алисы, погладить ее. Ей всякий раз приходилось отказывать ему, нежно и застенчиво напоминая, что им запрещено касаться друг друга.

— Йон, ты самый лучший, — опускала она глаза. — Но нам нельзя.

Ее мама приехала забрать их в Шаарей-Ора, и у Йонатана эта поездка вызывала немало опасений — он боялся, что шаткое «вместе» его и Алисы откроется пытливому взгляду ее матери. Но родители Алисы из кожи вон лезли, чтобы помочь своей младшей дочери, ставшей мамой на старости их лет, и вместо обычного прежде безразличия относились к нему с сердечным теплом. Ее отец каждый день покупал для них свежие цельнозерновые булки в новой пекарне, открывшейся у въезда в поселок, а мать ежедневно готовила мясную трапезу («Ты должна есть мясо, чтобы у тебя было молоко», — поучала она, явно довольная собственным остроумием). Она показывала Алисе, как кормить («Не переживай, он с такой легкостью не подавится»), семидесятипроцентным спиртовым раствором дезинфицировала черный пупок, отвечая на обеспокоенные взгляды Алисы: «Не волнуйся, ему не больно» и «Нечего бояться, он не упадет, это не первый малыш в мире, которого купают, и не первый, которого купаю я». Йонатан же в глубине души надеялся, что среди такой бурной деятельности забудется его недопустимое опоздание на роды.

Через пять дней после родов директор Шауль позвонил Йонатану вечером и после поздравлений на тему Торы, хупы и добрых дел поинтересовался, может ли он завтра провести свои уроки. Йонатан не сказал ему, что меньше всего на свете он хочет именно этого, а ответил со свойственной ему задабривающей интонацией, что, если нет другого решения, он, конечно же, приедет. Шауль с сожалением посетовал, что, сколько ни пытался, не смог найти ему замену на завтра, что уже два дня посылает в класс какого-то несчастного стажера, и начал перечислять все выходки, которые тому устраивают ученики.

— Ребята просто по тебе скучают. Йонатан, они тебя искренне любят, а это, поверь, случается не с каждым учителем. Так и знай.

Йонатан сомневался, правда ли, что ученики соскучились — откуда директору знать, ведь не пришли же они к нему и не сказали, что скучают, но тем не менее с напускным безразличием заключил:

— Ну, раз они скучают, то я точно приеду.

Так Йонатан следующим утром оказался перед учениками, которые в течение десяти минут с энтузиазмом футбольных фанатов распевали поздравительную песню, колотя в такт по партам. Ему хотелось присоединиться к их бесшабашному пению, но вместо этого он принял серьезный вид и веско произнес:

— Спасибо, ребята, спасибо, а теперь вернемся к галахическим законам по поводу приготовления пищи в субботу. Я хочу вкратце повторить материал. На прошлом занятии мы говорили о том, можно ли еще раз погружать в горячую жидкость уже сваренную пищу. Мы узнали, что в этом случае ашкеназы как раз таки менее строги, чем сефарды.

Бен-Цур возмущенно перебил его:

— Но учитель, какая разница, ашкеназы или сефарды? Если можно, то можно, если нельзя, то нельзя. Вопрос в том, что сказал Господь, при чем тут все эти глупости о том, где родилась моя бабушка? Кого это вообще волнует? — Он вдохнул, посмотрел на Йонатана и сменил интонацию с запальчивой на язвительную. — Ведь по сути все эти законы, меняющиеся от общины к общине, всего-то и показывают, что галаха — дело несерьезное, — добавил он.

Йонатан попытался объяснить, что важно каждому сохранять обычаи предков, чтобы традиция не прервалась, но знал, что говорит неубедительно. Зачем он рассказывает им вещи, в которые и сам уже не верит, которые тянутся за ним шлейфом со времен наивного воодушевления первого года в ешиве, а теперь это не что иное, как заусенец — отказывается быть частью тела, но и не хочет оторваться. Почему он так боится поделиться с ними своим сложным и противоречивым духовным миром, который на самом деле его занимает? Почему не обсуждает с ними то, что галаха прекрасна, но при этом необходимо постоянно помогать ее течению, спасать ее саму от страхов, которые не позволяют ей услышать новые вызовы времени? О сложности современной религиозной жизни, в которой мы — обитатели нескольких разных, порой несочетаемых миров? Почему, притворяясь искренним, он все же пичкает их замшелой религиозностью, которой кормили его самого, и заставляет их чураться ее так же, как делает это и он сам?