Скурви. Что за собачьим стилем ты выражаешься – это же скандал…

Княгиня (во всяком „случае, не смущаясь). Я подлинная аристократка, и меня не огорошишь ничем, такая у нас замечательная особенность. Так вот, мне нужно пройти и через тебя, иначе моя жизнь будет неполной. А потом, когда тебя посадят они (указывает башмаком на сапожников), ты будешь гнить в камере, загибаясь от страсти ко мне, да, ко мне, а еще в тебе проснется страсть к большой кружке пива с тартинками у Лангроди – я же в это время отдамся Саэтану на вершине его власти, а потом тем худым, грязным ребятам – сапожных дел мастерам не от мира сего, эх! эх! И вот тогда я стану счастливой, потому что ты не пожалеешь жизни за лоскуток моего платья и за пол-литра живецкого пива.

Скурви (помертвевший от страсти). Я просто помертвел от ужасной страсти, перемешанной с отвращением. Я действительно как стакан, наполненный до краев, – боюсь пошевельнуться, чтобы не расплескаться. У меня глаза на лоб лезут, а мозги стали как мокрая вата. О, недосягаемый, бездонный в своей дикости соблазн! Первый беззаконный поступок во имя законной власти. (Неожиданно рычит.) Выходи из тюрьмы, обезьяна метафизическая! Будь что будет! Воспользуюсь разок, хоть бы потом даже взвыл от сожаления, как убийцы, вскормленные и воспитанные князем де Эссанте!

Княгиня. Мы разговариваем как обычные люди, не ослепленные идеями. Обычный человек добровольно не пойдет на снижение своего жизненного уровня – разве что по морде ему как следует дадут. И ты тоже, Скурвёнок мой бедный. Я уж не касаюсь идеологической стороны вещей, а только утробно-зверино-расщекоченной, животной основы, с которой, как кобра в джунглях, поднимается ваше «я».

Скурви. У вас, женщин, все иначе…

Княгиня. Существование человека на земле отвратительно, пойми это. Лишь фикция существования малюсенького ответвления нашего подвида создала фикцию целостного смысла бытия. Все основано на взаимопожирании подвидов. Наше существование сделалось возможным благодаря равновесию сил противоборствующих микробов. Если бы не эта борьба, один подвид поглотил бы другой в несколько дней – было бы что пожирать, хотя бы слой земной коры толщиною шестьдесят километров.

Скурви. Ах, как она все-таки умна! И это возбуждает меня еще больше, до безумия. Иди ко мне такая, какая ты есть – неумытая, пропитанная тюремным настроением и запахом.

Княгиня встает, бросает ботинок и, задумавшись, стоит.

Княгиня. Я как-то странно задумалась – по-женски, а ведь думаю я не головой, нет… Процесс мышления производит находящееся во мне чудовище. Так что, может быть, Роберт, я не отдамся тебе вообще – так будет лучше: для тебя – ужаснее, но для меня даже приятнее.

Скурви. Нет, сейчас ты уже не можешь так поступить! (Сбрасывает с себя пурпурную тогу.) Я бы лопнул от ярости. (Подбегает к решетке и торопливо отпирает дверь ключом.)

Саэтан. И вот такими-то проблемами занимается и забивает себе голову эта банда – eine ganz konzeptionslose Bande, [15] – в то время как мы здесь, как падлы, загибаемся без работы. Технические исполнители несуществующих мыслящих червей – вот! Даже женщин под этим соусом – без произведения чего-нибудь на свет – мне не хочется.

Подмастерья (хором). И нам тоже! И нам!

1-й подмастерье. Оставим пока проблемы механизации в стороне: машина – это слишком банально, ведь широко известно, как со всех сторон она уже облизана футуристами, – брррр… мороз по коже подирает от слова «станок»!

2-й подмастерье. Механизмы – это всего лишь продолжение человеческих рук, и если, понимаете ли, такая акромегалия образовалась, то нужно обрубать, рубить сразу же. Часть машин, кстати, будет уничтожена по нашей концепции деградации культуры. Изобретателей ждет смертная казнь.

Саэтан (ослепленный новой идеей). Я ослеплен новой идеей изнутри! Ребята, давайте сметем эти несчастные детские балясины и ухватимся как черти за работу. Устроим кустарно-обувной демпинг! Терра сапожника!

1-й подмастерье. А дальше что?

Саэтан. Хоть пять минут поживем за десятерых, прежде чем нас закуют в кандалы и уничтожат! Жизнь только одна – тут даже и думать нечего! Только при помощи насилия рабочие получат право на труд! Ох! Эх!

Подмастерья. А чего, давай?! Или – или! Мать их в бога душу! Пусть! Эх!

И тому подобные восклицанья. Все втроем расшвыривают балясины и, как голодные звери, бросаются к своим табуреткам, инструментам, рулонам кожи и сапогам. Сапожники начинают лихорадочно, исступленно работать. Тем временем Скурви набрасывает свою красную тогу на тюремную одежду княгини, в которой она выглядит исключительно соблазнительно. Парочка поднимается на кафедру. Он держит ее в объятьях. Начинается возня.

Скурви (нежно). Ты мой малышка прокурор, сегодня я зацелую тебя насмерть!