Солдаты набрасываются на сапожников, начинается жуткая возня, после которой верные слуги Пучиморды, заразившись бациллами труда, тоже принимаются за работу, то есть просто-напросто «осапожниваются». Саэтан заключает в объятья сына, и они начинают работать вместе.

Скурви. Видишь, голубушка, как все ужасно. Они осапожнились. Моя гвардия перестала существовать. Сейчас это перекинется на город, и тогда капут.

Княгиня. Ты совершенно забыл обо мне…

Скурви. Здесь сам Гнэмбон Пучиморда не поможет – его солдаты уже втянуты вихрем какой-то адской машины… Да он и сам уработается насмерть, подписывая бесконечные, бесчисленные горы бумаг…

Княгиня. Ах, какой прекрасный фон для нашей первой и последней ночи, бедный мой Скурвёнок! Di doman non c'e certezza! [16] Завтра уже, вероятно, ихняя возьмет, а ты будешь догнивать в гнилой камере, как сгнившая гнилушка. Зато сегодня, пока в тебе будет зреть эта мысль, а также сознание недолговечности и мимолетности происходящего, ты сможешь быть достаточно безумным, чтобы распалить меня, разогреть, как звезду первой величины телесно-полового небосклона, сделать меня первой Телкой-Самкой вселенского бытия.

Скурви. Ну я и влип…

Все остальные продолжают работать, урча при этом, разумеется только в паузах, поскольку никто ничего не говорит.

Сапожники и прислужники. Бей, колоти, протыкай, пришивай, едрить его налево; башмак есть вещь в себе!

Саэтан. Башмаков хороших пуд – вот что такое абсолют! Ботинки как асболютинки. Лишь враги, враги, враги не шьют сегодня сапоги! Шейте, шейте либо, либо передохнет в море рыба!

Скурви (обращаясь к княгине). Ты знаешь, вся эта жеребятина, весь этот ихний символизм – все это не так глупо. Я знаю, что я погибну, но от тебя я не отступлюсь, разве что убью тебя – вот здесь, сейчас. Ах, как было бы жаль этого тела, этих глазок, ножек и этих невероятных минут.

Княгиня. Пошли уж, едрить твою налево! Именно таким я тебя хотела – на фоне этой адской работы. Откуда, черт возьми, это красное зарево?

Красное зарево действительно заливает всю сцену. Скурви и княгиня убегают вправо. Работа продолжает кипеть с безумной силой.

На сцене декорация из первого действия, только без портьеры и окошка. Авансцена представляет собой нечто полукруглое, напоминающее очертания планеты. Остался лишь пень, на котором мигают сигнальные (?) зеленые и красные лампочки. Пол устлан прекрасным ковром. В глубине, вдали – ночной пейзаж: человеческие фигурки и полная луна. Саэтан в превосходном цветастом халате – борода подстрижена и приведена в порядок, волосы причесаны – стоит посреди сцены, поддерживаемый подмастерьями, одетыми в цветастые пижамы, волосы набриолинены и расчесаны на прямой пробор. Направо – в какой-то кошачьей или собачьей шкуре и розовой шерстяной шапочке с маленьким звоночком – привязанный цепью к пню, спит, свернувшись в клубок, как собачонка, прокурор Скурви.

1-й подмастерье (поет отвратительным, лающим голосом).

2-й подмастерье (поет так же, как и 1-й подмастерье) .

1-й подмастерье. Чьих, чьих?

Саэтан. Хорошо, хорошо. Оставьте в покое эти стишки, меня уже мутит от них. Вот только сейчас я осознал все: внутренняя жизнь человека несется лавиной, как стадо африканских, я подчеркиваю – непременно африканских газелей. За свою жизнь я, старик, одной ногой уже стоящий в гробу, перевидал все. Встречался я и с курсом жизненного ускорения, начиная года примерно с седьмого своего пребывания на этой земле, и в голове у меня сейчас все перевернуто и перемешано. Я не мог и предположить, чтобы в такой короткий срок в человеке могли произойти столь разительные перемены.

1-й подмастерье. Хо, хо!

2-й подмастерье. Хи, хи!

Саэтан. Я вас умоляю – только, пожалуйста, без этих штучек из так называемого «нового театра», а то меня стошнит на ковер прямо вот здесь, перед вами. Возвращаясь к вышесказанному: человеческое существование невозможно без хотя бы небольшой дозы безумия, без одурманивания себя религией или общественной деятельностью. Я чувствую себя клопом, который вместо живой крови напился малинового сока буржуйских идеек, перемешанного с серной кислотой постоянного, ежедневного вранья.

1-й подмастерье. Помолчите, мастер, давайте вслушаемся в нашу внутреннюю гармонию, в этот комфорт свободного существования нашей психики – как в футляре – эх!

2-й подмастерье. Только не иллюзия ли то, что мы действительно строим новую жизнь? Может быть, мы обманываем сами себя, чтобы оправдать весь этот сегодняшний комфорт? А может быть, нами правят силы, суть которых нам неведома? И мы всего лишь марионетки в чьих-то руках? Почему, кстати, «Марио»-нетки, а не «Каська»-нетки? А? Этот вопрос наверняка останется без ответа, но что-то в нем такое все же есть.