Я все чаще уходил из конторы пораньше и проводил остаток дня с Кендрой в ее комнате. С дневной сиделкой она занималась разными лечебными упражнениями, но никогда не забывала нарисовать для меня что-нибудь и вручить мне рисунок с гордостью маленькой девочки, радующей своего папочку. Меня каждый раз он очень трогал, этот ее подарок, и, вопреки первоначальным сомнениям, сумею ли я быть ей мужем - не сбегу ли и не найду ли себе сильную и здоровую подругу, ведь не зря же я вытерпел всю эту пластическую хирургию, верно?
– я понял, что люблю ее даже сильнее, чем раньше. Она вызывала у меня нежность, которая мне нравилась. Вновь я почувствовал, что для меня есть, пусть слабая, надежда когда-нибудь стать взрослым. Мы смотрели телевизор или я читал ей интересные газетные сообщения (ей нравились ностальгические статьи, которые иногда печатают газеты), или я просто говорил ей, как я ее люблю. "Плохо для тебя", как-то написала она на своей табличке и указала на свои парализованные ноги. И заплакала. Я час простоял перед ней на коленях, пока тени не вытянулись и не полиловели, и думал, как нелепо все обернулось. Прежде я боялся, что она бросит меня - такая молодая, такая красивая, такая волевая, использующая меня только чтобы свести счеты с матерью, - а теперь те же поводы для тревоги были у нее. Всеми способами в моем распоряжении я старался внушить ей, что никогда ее не покину, что моя любовь к ней придает моей жизни смысл и благородство, о каких я прежде понятия не имел.

Наступило жаркое лето, трава пожухла, в темных холмах позади дома по ночам полыхали пожары, будто следствие бомбового налета. И в одну из этих ночей, когда Вик отправился куда-то, а легко утомляющуюся Кендру уложили в постель, меня в моей машине поджидала Эми.

На ней были слепяще-белые очень короткие шорты и топик, в котором еле умещались ее упругие груди. Она сидела справа, держа в одной руке мартини, а в другой сигарету.

– Помнишь меня, морячок?

– А где красавчик?

– Он тебе не нравится, верно?

– Не очень.

– Он думает, что ты его боишься.

– Я и гремучих змей боюсь.

– Как поэтично!
– она затянулась и выпустила струйку голубизны на фоне лунного неба. Машину я поставил в дальнем конце двора у трехместного гаража. Это был тупичок, укрытый соснами от посторонних глаз.
– Я тебе больше не нравлюсь, верно?

– Нет.

– Почему?

– Я не хочу об этом говорить, Эми.

– Знаешь, чем я занималась сегодня днем?

– Чем?

– Мастурбировала.

– Рад за тебя.

– И знаешь, о ком я думала?

Я промолчал.

– Я думала о тебе. О той ночи, которую мы провели у тебя дома.

– Я люблю твою дочь, Эми.

– Я знаю, ты считаешь, что как мать я куска дерьма не стою.

– Хм! Откуда у тебя такие мысли?

– Я люблю ее по-своему. Я хочу сказать, что, возможно, я не безупречная мать, но я ее люблю.

– Вот, значит, почему ты даже губ ей не подкрашиваешь? Она в чертовом инвалидном кресле, а ты все боишься, что она оттеснит тебя в сторону.

Тут Эми меня удивила. Вместо того чтобы отрицать, она засмеялась.

– А ты проницательный, сукин сын.

– Иногда я об этом жалею.

Она откинула голову и посмотрела в открытое окно.

– И зачем они высаживались на Луну!

Я ничего не сказал.

– Испортили всю блядскую романтику. Луна была такой таинственной. Столько про нее есть мифов, и так увлекательно было думать о ней! А теперь это просто еще одна дерьмовая каменная глыба.
– Она допила мартини.
– Я изнываю от одиночества, Роджер. От одиночества без тебя.

– Полагаю, Вику не хотелось бы это услышать.

– У Вика есть другие женщины.

Я посмотрел на нее. Я еще никогда не видел, чтобы она действительно страдала. И меня это злобно обрадовало.

– После того что вы с Виком сделали, вы заслуживаете друг друга.

Она была быстра как молния. Выплеснула мне в лицо остатки коктейля, выскочила из машины и хлопнула дверцей.

– Подонок! Ты думаешь, я не понимаю, на что ты намекаешь? Ты думаешь, я убила Рэнди, так?

– Рэнди... и пыталась убить Кендру. Но она не умерла, как ей полагалось, когда Вик ей выстрелил в голову.

– Подонок!

– Когда-нибудь ты за это заплатишь, Эми. Обещаю тебе.

Она все еще держала бокал. И разбила его о мое ветровое стекло. По стеклу разбежалась паутина трещинок. Эми злобным шагом прошла между соснами в невидимость.

Не я коснулся этой темы. Ее коснулась Кендра. Я надеялся, что она не сообразит, кто в ту ночь проник в дом. У нее хватало трудностей, чтобы хоть как-то жить. А это только добавило бы новых трудностей.

Но она сообразила. Как-то в прохладный августовский день, когда в воздухе впервые повеяло осенью, она дала мне листок, и я подумал, что это ее ежедневная любовная записочка.

ВИК. ЧЕК. ССОРА. $

Я поглядел на записку, потом на нее.

– Я что-то не понимаю. Ты хочешь, чтобы я за что-то заплатил Вику?

Ее мечущиеся голубые глаза ответили "нет".

Я задумался. Вик. Чек. И тут до меня дошло.

– Вик получил от кого-то чек?

Мечущиеся голубые глаза сказали "да".

– Вик с кем-то ссорился из-за чека?

Да.

– С твоей матерью?

Да.

– Из-за суммы, указанной в чеке?

Да.

Тут она заплакала. И я понял, что она знает. Кто убил ее отца. И кто пытался убить ее.