– Не могли бы мы просто полежать рядом?
– В ее голосе тоже звучала усталость.

– Ну конечно.

– Без чего-либо, хочу я сказать.

– Я знаю, что ты хочешь сказать. И, по-моему, это чудесная мысль.

Мы тихо пролежали, наверное, шесть-семь минут, прежде чем занялись любовью - и еще никогда мы такие неистовствовали. Она набросилась на меня, даря наслаждение и боль в равной мере. Это было очищение, в котором я отчаянно нуждался.

– Она всегда была такой.

– Твоя мать?

– Угу.

– Соперницей?

– Угу. Даже когда я была маленькой, если, кто-нибудь хвалил меня, она злилась и говорила: "Ну, девочкам ничего не стоит выглядеть красивыми. Другое дело сохранять красоту, когда становишься старше".

– И твой отец ничего не замечал?

Она горько усмехнулась.

– Мой отец? Ты шутишь? Он обычно заявлялся домой поздно вечером, окончательно напивался, а потом забирался ко мне в постель и щупал меня.

– Господи!

Горький вздох.

– Мне наплевать. Теперь. Да пошли они на ...! Через шесть месяцев я получу свое наследство - от деда по отцу, - а тогда перееду, и пусть они играют в свои дурацкие блядские игры.

– Сейчас подходящий момент, чтобы сказать, что я тебя люблю?

– А знаешь, что самое сумасшедшее во всем этом, Роджер?

– Так что?

– Я тоже тебя люблю. В первый раз в жизни я кого-то люблю по-настоящему.

В ночь на 20 января, полтора месяца спустя, я лег рано с новым романом Сью Графтон в руках. Кендра отзвонилась из-за насморка. Я достаточно ипохондрик и не огорчился, что мы не увиделись, как условились.

Звонок раздался перед двумя часами ночи, когда я крепко спал - и именно тогда, когда проснуться особенно трудно.

Но я все-таки встал и долго слушал стенания Эми. Мне потребовалось много времени, прежде чем я понял, чем, собственно, вызваны ее рыдания.

Похороны происходили в темное снежное утро. Пронизывающий ледяной ветер чуть не сбил с ног тех, кто нес поблескивающий серебряный гроб от катафалка к могиле. Все вокруг было унылее тундры.

Позже в загородном клубе, где был сервирован поминальный завтрак, ко мне подошел мой старый школьный товарищ и сказал:

– Держу пари, когда они его изловят, это будет черномазый.

– Я не удивлюсь.

– Ну, да. Бедняга спит в своей постели, и тут какая-то черная образина расстреливает его, а потом идет по коридору и стреляет в бедняжку Кендру. Говорят, она никогда уже не сможет ни ходить, ни говорить. Сидеть в чертовом инвалидном кресле с утра до ночи! Я в шестидесятых и семидесятых был либералом, но теперь я по горло сыт их дерьмом. По самый подбородок сыт.

Эми запоздала. В былые дни ее могли обвинить в том, что она сделала это нарочно, чтобы оказаться в фокусе всеобщего внимания. Но теперь у нее имелась веская причина. Она вошла медленно, опираясь на палку. Грабитель, который поднял стрельбу в ту ночь и украл драгоценностей больше чем на 75 тысяч долларов, ранил ее в плечо и ногу и бросил так, видимо, сочтя убитой... Как Кендру.

В черном платье и черной вуали Эми выглядела чертовски эффектной. Черный цвет придавал ей траурную сексуальность.

Выстроилась очередь. Следующий час Эми принимала соболезнования стоявших в очереди, как и накануне в морге. Были слезы и смех со слезами, и ругательства со слезами. Старики выглядели ошарашенными - мир стал абсолютно непостижимым: вы богаты, а к вам в дом все равно вламываются и убивают вас в вашей собственной постели. Пожилые кипели гневом (т.е. проклятые черномазые!), а у молодых был скучающий вид (Рэнди же был алкоголиком, который еле держался на ногах и шипал всех молоденьких девушек за ягодицы - ну и что, если он издох, извращенец?).

Я был последним в очереди, и, увидев меня, Эми затрясла головой и зарыдала.

– Бедняжка Кендра, - сказала она.
– Бедняжка! Я знаю, как много она значила для тебя, Роджер.

– Мне бы хотелось навестить ее сегодня вечером, если можно. В больнице.

Эми еще раз всхлипнула под вуалью.

– Не думаю, что стоит. Доктор говорит, ей необходим покой. А Вик сказал, что утром у нее был очень утомленный вид.

Пуля вошла ей в голову чуть ниже левого виска. По всем законам ей следовало бы мгновенно умереть, но боги были в игривом настроении и позволили ей жить - парализованной.

– Вик? Какой Вик?

– Наш медбрат. Ах, я забыла! Ты же его не видел, верно? Он у нас только с воскресенья. Очень милый. Его рекомендовал один из хирургов. Ты с ним еще познакомишься.

Я познакомился с ним спустя четыре вечера. У кровати Кендры.

Очень атлетический и надменный, наш белокурый Вик, с рождения получивший тело и лицо, которые никакая пластическая хирургия не могла бы создать. Прирожденный Тарзан для моей обездоленной. Казалось, он вот-вот сорвет с себя темный дорогой костюм и устремится назад в джунгли убить парочку-другую львов. Кроме того, он был гордым владельцем презрительной усмешки, столь же впечатляющей, как и его тело.