– Как тебя звать-то? – спросил, готовя самокрутку.

– Матвеем. Матвей Попов.

– А я ведь, Матвей, и сам поповский отпрыск.

– Это ты к чему?

– Да к тому, что комиссар Ящурман сам меня к стенке поставит через неделю, ежели я вас не расстреляю сегодня, как предателей. Но, как крещённый в православии, не могу тебе позволить без исповеди умереть. Не по-христиански это.

Губа вахмистра внезапно престала дёргаться, а складка на лбу разгладилась.

– Да уж. Нехорошо. Не хотел бы так помирать.

– Слухай сюда, казак. Устрою я тебе исповедь. Ежли без глупостей всё будет. Что ж я, не человек, что ли.

– Ну, спасибо, удружил. А где ж ты батюшку возьмёшь-то?

Я поправил бурку, и, глядя в сторону, проворчал:

– Я сам батюшка. Был. Потом в противоречие с Богом вступил, когда Господь жену прибрал у меня вместе с сыном. Тиф. Так я и в большевиках оказался. Хоть и думаю часто, что напрасно. Да поздно жалеть, когда дело ужо сделано. Только рукоположения с меня никто не снимал.

Вахмистр раздумывал недолго, потом набрал в грудь воздуха, чтобы ответить. Я знаком показал ему не спешить: послышался быстрый перестук копыт. Красный казак из разведразъезда спешился и подвёл коня к моему костру. И возраста он с вахмистром одного, и усы лихо закрученные такие ж. Разгорячённый после езды верхом, полный жизни и горящий идеей. Не то что я, уж старый мудрый хрыч. Почему он достоин жить, а вахмистр Попов – не достоин? Кто рассудит?

– Красноармеец Дьяков, с донесением.

– Докладай, – буркнул я, ёжась под буркой. Сырость не хотела уходить. Или от огня далеко сел, или кости греть перестали. Или на душе слякотно.

– Голубов объявился в Заплавах, – переведя дух, сообщил Дьяков. – Сабель пятьдесят у него, или больше. Раненые есть. При нём пара орудий и обоз. Агитирует станичников на Новочеркасск идти, пока там гарнизон слабый.

Конец ознакомительного фрагмента.