Туман, туман — на прошлом, на былом.

Далеко-далеко за туманами — наш дом.

А в землянке фронтовой нам про детство снятся сны —

Видно, все мы рано повзрослели,

Воздушные рабочие войны.

Туман, туман окутал землю вновь.

Далеко-далеко за туманами — любовь.

Долго нас невестам ждать с чужедальней стороны.

Мы не все вернёмся из полёта,

Воздушные рабочие войны…

— Да-а-а-а… — потянул сидящий рядом боец из войска новых баронов. — Неправильно как-то всё.

— Что, неправильно-то? — фыркнул на него сосед из сотни Ковильяны — помню его по Магдалене.

— Война. Это… Сшибка. Это эмоции. Драйв. — Слово «драйв» подсказала память попаданца, в местном был аналог, связанный с активными танцами — горячие южные латинские ребята, как и у нас, обожают нечто вроде фламенко и пасодобля. — А тут не война, а смертная тоска. Так не бывает. Грустить надо после боя, когда ребят хоронишь. Но не до.

— Почему не бывает? Бывает! — парировал воин из людей Мериды, один из его десятников. — Дык, понятно, на войне убить до смерти могут. И бои они, брат, разные. Есть такие, куда идёшь и знаешь, что, скорее всего, голову сложишь. Чего радоваться-то?

— Убить-то могут, — не сдавался баронский. — Война это грязь, кишки — да. Но ты скачешь, бьёшь врага, берёшь добычу. А убьют — так и убьют. Потому, как после боя ты берёшь своё, грабишь, строишь планы, что сделаешь с призом — пропьёшь, спустишь на шлюх, или отложишь на старость. Где на войне тоска?

Повисла тишина.

— Рабочие войны, — потянул воин Ковильяны. — Война у графа — работа. Вона в чём смысл, темнота! Скучная, унылая, опасная работа. Граф, обскажи, верно али нет? И это… Отдельные слова все поняли, но ты по-нашенски обскажи, о чём же эта песня? И чего такая унылая-то? Военные песни они задорными должны быть!

— Я ж сказал, о всадниках железных птиц, — пояснил я, поражаясь способностью местных к анализу. Они отнюдь не безнадёжны, по крайней мере, копают достаточно глубоко с двух-трёх услышанных слов. Может получится хоть что-то пояснить, не вдаваясь в глубокие материи?

— Рядом с ними, на земле, сражаются их коллеги из пехоты. Умирают. А они не могут им помочь — в тумане не полетаешь, только разобьёшься бестолку. Сколько хороших парней умрёт из-за того, что они на земле?

А война, парни, это не то, что вы думаете. Это тотальное истребление всего и вся. Это тотальная мобилизация всех, кто хоть как-то способен носить оружие, чтобы отразить удар такого же противника, вооружившего всех, кто способен его носить, из своих людей. И вчерашние обычные городские и сельские дети, отнюдь не потомственные воины, взрослеют на войне, видя смерть, смерь и ещё раз смерть. Но не жалеют об этом. Жалеют лишь, что из-за погоды не могут помочь своим.

— Тотальная мобилизация… Что ты и сделал, как только почувствовал, что вошёл в силу и стал графом? Как только перенял дела? — в лоб спросил десятник Мериды.

Далее мы обсуждали войну «нового типа». Войну «будущего». Где не берутся пленные, где зачищаются территории, уничтожается «мирняк». Где командир перед атакой врага кричит оставшимся в живых бойцам:

— Последняя граната для себя!

Ибо плен хуже смерти.

Ночь давно перевалила за середину, а мы всё обсуждали и обсуждали, скатившись до тактики использования железных птиц — бойцов интересовала их грузоподъёмности, спрашивали описания, как птицы кидают на врага вниз большие камни, и отдельно — как сражаются с вражескими птицами. У них в воображении выходили эдакие наездники на драконах, и, наверное, не стоит разубеждать.

— Получается, ты, граф, хочешь и у нас такую войну? — А это воин Ковильяны, сделав обратные выводы из моих слов. — Хочешь, чтобы и у нас было также, как ТАМ? Чтобы и мы оскотинились и потеряли последнее благородство?

Повисла пауза, все после этого вопроса одновременно замерли. Ибо, получается, действительно так. Я принёс им то, что тут знали, но оно не было принято массово, ибо «зашквар». И как вести себя в этой ситуации, ибо я и правда хотел сделать именно это — открыть ящик Пандоры. Забыв спросить у местных о последствиях, понравится ли им.

…Впрочем, а какого чёрта я должен оправдываться? У них — зона комфорта, которую сеньоры всячески боятся нарушить. Виконт Атараиско, понимая, что настал трындец, даже под страхом гибели семьи и провинции не желал отказываться от феодальных прав. И бароны возмущаются по тому же. Может только так и надо, ящиками Пандоры по ним, чтобы в чувство пришли? Ибо никакие перемены никогда не происходят без крови — всегда находятся те, кто до последнего защищает старое, к которому так привыкли, не понимая, что «как раньше» больше не будет.