В деревне жили и другие дети, с которыми мы играли чуть ли не с младенчества, и я показывал им «фокусы», которым меня научила Аноха. К шести стандартным годам я освоил основы островной магии, знал наизусть несколько заклинаний, умел варить зелья из местных трав, но не воспринимал это всерьёз.

Мне хотелось играть и резвиться с другими детьми, но те стали бояться меня после фокуса с «умерщвлением жабы». Я показал этот фокус с таким же рвением, как и все остальные, только в ответ не услышал привычного смеха. Дети заплакали и убежали прочь. Позже, когда я приходил к ребятам, они сторонились меня. Было обидно, и я стал чаще оставаться в хижине с Анохой.

Как-то я смотрел из окна, как дети строят замок из чёрного песка на берегу речки, которая текла позади хижины, и уже не присоединился к ним. Аноха заваривала травяной чай, заметила моё выражение лица и заботливо спросила:

— В чём дело? Ты сам не свой последнее время.

Она подошла и положила руку мне на плечо.

— Недавно я показал ребятам, как жаба становится песком. Когда мы делали это вместе с тобой, было весело. А после того, как я показал это ребятам, они больше не хотят играть со мной, — отвечал я, глядя в пол.

— Милый мой, — Аноха приобняла меня, а потом посмотрела мне в глаза и продолжила: — Таких, как мы с тобой, люди боялись спокон веку. Лишь немногим удаётся стереть грань между живым и мёртвым. Другие люди не понимают смерти, боятся её, а мы — прославляем и используем. Запомни мой совет: если хочешь казаться «своим» среди людей, никогда просто так не показывай им, на что ты способен. Наш дар нужен, чтобы править судьбы, но только когда этого требуют обстоятельства.

Я согласился со словами моей ведьмы и больше никогда не показывал «фокусы». Но не все дети на острове меня сторонились. Мы часто ходили в соседнюю деревушку. И там жила девочка моего возраста, у неё были белокурые волосы и ангельская улыбка. Её звали Элиз. Она носила разноцветные платьица и зелёную накидку, словно аристократка с материка. Мать Элиз сбежала из дворянской семьи с пиратом, это был единственный способ возлюбленным быть вместе.

У Элиз была хорошая семья, родители в ней души не чаяли. А её отец-пират не задерживался в плаваниях надолго.

Я всегда заходил за Элиз и звал играть, дарил ей самодельные игрушки из красного дерева. Она так радовалась! Иногда мы рассматривали альбом рисунков матери Элиз: на обветшавшей бумаге были изображены люди высших сословий в красивой одежде. Мы также играли в салки или прятки, а иногда рассаживали игрушки, и они были то героями-пиратами, то королевской семьёй, то неважно, кем, главное, что было весело. В безветренные дни мы купались в море, и могли часами не выходить из воды, пока не позовут взрослые.

Элиз дружила с мной, несмотря на то, что родители этого не одобряли, но, видимо, из-за страха перед Анохой не запрещали. Я старался приходить к подруге два — три раза в неделю. Это были самые счастливые дни моего детства.

К несчастью, когда мне исполнилось восемь стандартных лет, Аноха заболела тяжёлой лихорадкой, а Эдвор тогда только вернулся из плавания. Ведьму сильно знобило, и бывали дни, когда она не могла даже встать. Она начала терять рассудок и почти не узнавала меня. Мне хотелось ей помочь так, как я умею помогать увядшим цветам расцветать заново. Но сколько бы я ни старался, ничего не получалось. В какой-то момент Аноха поняла, что я хочу сделать, и как расстраивает меня неудача. Она взяла меня за руку и прошептала:

— Ничего, мой мальчик. Ты не в силах мне помочь, не убивайся по этому поводу. Если я умру, значит, на то воля Богов.

Я старался быть с ней рядом и помогал всем, чем мог. Вечерами Эдвор срывался на меня и избивал до синяков, и Аноха была уже не в силах ему противостоять. Жизнь превращалась в сущий кошмар. Пират не позволял мне далеко отходить от хижины, и я не мог повидаться с Элиз. Я верил, что он любил свою ведьму всей душой, — уж как он старался помогать ей! Не меньше, чем я. Но Анохе становилось только хуже, и с каждым днём Эдвор злился всё больше и больше. Вскоре моя спасительница вовсе перестала кого-либо узнавать, и спустя несколько дней скончалась.

Это было первое серьёзное потрясение в моей жизни. Я впервые чувствовал горе, которое съедало меня изнутри. Мы похоронили Аноху в лесу, посадив на могиле молодое дерево, как того требовал местный обычай. Я горевал в последующие дни, а Эдвор безбожно пил.

Я стал сбегать от него, сидел на каменном обрыве перед морем. Небо Амарана всегда было багряно-розовым, а половину горизонта занимала большая ярко-красная планета. Вода в море, на самом деле, была прозрачной, но я помнил, что сверху она выглядела темнее неба. В те дни море казалось мне залитым кровью всех безвременно умерших людей.

Иногда я сбегал к Элиз, несмотря на последующие наказания Эдвора. Она сочувствовала мне. Нам больше не хотелось играть, поэтому мы гуляли по побережью и разговаривали обо всём на свете. В один из таких дней была ветреная погода, и волны с моря шумно обрушивались на берег. Ветер развеивал накидку Элиз, а моя рубаха раздувалась, как шар. Мы решили спрятаться в шалаше на берегу. Присев на песчаный пол самодельной постройки, подруга взяла меня за руку и спросила:

— Как думаешь, где теперь душа Анохи?