Шрифт:
Вскоре, подавляющая часть узкоглазых покинула полк-большинство перевели в другие части…
Той же ночью меня поднимают двое.
Бритнев и Джамбеков.
Молча отводят в сортир и без слов начали бить.
Успеваю въебать Бритневу, но удар не вышел и меня сразу стелят на пол…
…меня били, приводили в чувство, заставляли встать и снова били.
Очнулся под утро, с запекшейся кровью на лице, затекшим глазом, рядом с очками.
Мне почти не больно, разве что в голове стоит странный свист, а тело, как каменное.
Умываюсь, хромаю в кубрик.
Встречает м. сержант Г.
– Ты зря это.
– Согласен, в этой роте смывать кровь с ебла уже бессмысленно.
– Ты думаешь, что лучше всех? Ты теперь даже не представляешь, что с тобой теперь будет…
– Разрешите хромать в кубрик?
– Съебись с глаз…
Я улыбнулся, но не сильно из-за окаменелой челюсти и пошел спать.
Забираюсь на шконку без сил, испытав вспышку боли в разбитом теле, тыкаюсь лицом в подушку.
Заснуть сразу не получается. Неожиданно становится тяжело дышать и чувствую что-то сырое на подушке.
Наверное, кровь опять потекла…
5.3 Третий круг. Испытание одиночеством
Я не сразу понял, что со мной что-то не так (кроме того, что я попал служить в такую жопу).
Трудно заметить что тело разваливается, когда почти не спишь и постоянно подвергаешься нападениям.
За последние дни я привык к боли настолько, что почти не замечаю её, привыкнув дышать ей, как кислородом.
Пока в моём теле разрастались разрушительные процессы, испытание проблемами мимикрировало в пытку одиночеством.
Следующей ночью меня будит мл сержант Кр. – алкоголик из деревни, тощий и озлобленный.
Сжимаюсь, готовлюсь защищаться, но меня никто не бьёт.
В кубрике что-то происходит.
Мл. сержант Кр. отходит, улыбаясь как пятиклассник, которому показали сиськи.
Спрыгиваю со шконки. Нога отдает болью, но на адреналине и по привычке не обращаю внимания.
На «взлётке» кубаря, между шконками вижу несколько десятков ребят своего призыва. Они лежат в упоре лежа. Некоторые лицом в пол, другие, глядя на меня. У нескольких парней свеже-разбитые лица и вид весьма заёбанный.
Вокруг этой «человеческой многоножки» вальяжно расхаживают южане и пидоры из старшего призыва.
– Ну что, солдат? Гляди, что ты натворил…-бубнит Отец.
– Посмотрите на него. – как греческий оратор заявляет мл. сержант Г.
–N-ов считает себя лучше вас. Пока вы летаете тут, делаете все, что от вас требуют, он вас ни во что не ставит, считая, что вы достойны этой работы, а он нет. Продолжайте отжиматься, не отвлекайтесь.
Ёбла страдальцев поворачиваются ко мне, и я вижу десятки глаз, желающих мне смерти.
– Встать!
Парни встают. Мл. сержант Кр, как обычно обходит весь ряд и каждому подряд бьёт лбом в нос. Он это любит делать по пьяни. Раздаются охи, всхлипы, брызгает кровь.
– Что скажешь, N-ов? – лениво спрашивает Отец.
Пожимаю плечами.
– Я тут ни при чём.
– Ещё как при чём. Если ты вошёл в роль того, кто ставит себя выше других, то должен соответствовать своей позиции. – влезает мл. сержант Г.
–Но ты можешь все исправить.
Мне тяжело.
Никто из лежащих на полу не были моими друзьями, но человек – существо социальное и врать, что мне легко, хоть даже «друзья по несчастью» меня ненавидят, не просто.
Выдыхаю.
– Если бы я сейчас один отжимался и получал пизды, они бы все мирно спали. Так почему мне надо переживать за них?
С этими словами я резко разворачиваюсь и под мат и угрозы, летящие мне в спину возвращаюсь в свою шконку.
Засыпаю я под стоны, охи, и вздохи и даже плачь.