Домой в таком виде ехать нельзя, поэтому я поступаю, как обычно: втапливаю посильнее и мчусь на побережье. Несколько часов, проведенных наедине с природой, выветривают хмель, я успокаиваюсь и возвращаюсь домой.

Как же я ошибаюсь, когда рассчитываю, что получится вернуться тихо и незаметно, как обычно! У дома меня уже ждут. Несколько полицейских машин, люди и взбешенный отец в домашнем халате! Это меня тревожит особенно. Он даже в столовую спускается в деловом костюме. Сильнее него меня пугает заплаканная мать Лизы.

— Ты? Где? Была? — спрашивает отец отрывисто, едва я вываливаюсь из новенького блестящего «лексуса». Сейчас в скоплении людей я с неудовольствием осознаю, что вообще-то так и не протрезвела. Колготки на мне порваны, волосы растрепаны, а на одной туфле не хватает шестнадцатисантиметровой шпильки. Красавица, ничего не скажешь. Папина гордость. Ладно, хоть травку сегодня не курила… или курила? Черт, какая же каша в голове!

— Я…я… — папе я ответить не успела.

— Ника-а-а-а, — кидается ко мне с рыданиями Маргарита Игоревна. — Мою Лизоньку, мою девочку убили!

Да, согласна, случившееся с Лизой ужасно. Я сама перепугалась и до сих пор не могу отойти. Но это глупая случайность, она просто пошла с гребанным извращенцем, и он ее убил. Это не повод устраивать панику! С чего отец решил, что меня ждет такая же участь? Я подвергалась гораздо большей опасности, пока с подругой было все хорошо. В конце концов, именно она всегда была инициатором таких развлечений. Лиза любила адреналин и пощекотать себе нервы, а я шла у нее на поводу. И я лукавила, когда называла Лизу лучшей подругой. Она была скорее приятельницей, с которой хорошо, хоть и опасно тусоваться. Поэтому и скорблю я меньше, чем следовало. Хотя, кто придумал определять меру скорби?

Сажусь перед зеркалом и три раза выдыхаю. Пусть решают, что угодно! Я не намерена сдаваться. Похороны Лизы будут походить на светский раут. В наших кругах из любого мероприятия устраивают показ мод и тусовку. Меня это злит, пока я наношу широкой кисточкой румяна на бледные скулы. Я должна думать о смерти Лизы перед ее похоронами, а не про то, какие туфли надеть от Джимми Чу или Кристиана Лабутена, чтобы они соответствовали дресс-коду, в них можно было долго стоять и не сдохнуть, ну и чтобы в таких не притащилось полкладбища.

Останавливаюсь на строгих черных лодочках на шестнадцатисантиметровой шпильке. Матовая кожа как нельзя лучше соответствует случаю. Платье доставили еще утром. Строгий силуэт, черный тяжелый матовый бархат. Подол чуть ниже колена и воротник лодочка. Из украшений лишь нить черного жемчуга. На волосах шляпка с вуалью и обязательно кружевные перчатки выше локтя. Я замираю перед зеркалом, и на глазах снова выступают слезы. Во мне нет ничего настоящего. Идеально уложенные светлые локоны, безукоризненно сидящие вещи — все фальшь. Даже на похоронах мы должны играть в светское общество, где нет места настоящим чувствам. Все бесит; а охранник, который потащится со мной и будет отвлекать внимание от гроба с подругой, особенно. Все будут пялиться на меня и его колоритную рожу, а не на Лизу. Это злит. Сегодня ведь последний день, когда она может быть в центре внимания.

Нужно ехать одной. К тому же Павлик обещал за мной заскочить. После смерти Лизы мы сблизились, а нравился он мне еще с прошлого года. Мы с ним неплохо зажигали на выпускном, но потом что-то не сложилось. То ли я была слишком гордой и не сделала шаг навстречу, то ли он был обычным балованным мудаком. Но кто в нашей тусовке не такой? У меня тоже характер не ангельский. Паша мне нравится до сих пор.

Беру в руки высоченные шпильки и выхожу на балкон. Спускаться по пожарной лестнице, мне не привыкать.

Лучше выйти через «черный ход», чем скандалить и кому-то доказывать свое право жить самостоятельно, без страшных, как моя смерть, надсмотрщиков.

В узком платье перелезать через перила на лестницу неудобно, но я подтягиваю повыше подол и, аккуратно спустившись по ступеням, прыгаю на землю, тут же угодив в чьи-то сильные объятия.

— Тихо! — слышу на ухо, и я почему-то подчиняюсь хриплому, угрожающему голосу. Не ору, а аккуратно разворачиваюсь, все еще сжимая в руках туфли, и смотрю в отстраненно-холодные зеленые глаза своего телохранителя. Вот какого дьявола он здесь делает? Неужели так необходимо мне мешать? Даже побрился, мерзавец!

— Ты! — от возмущения задыхаюсь, с неудовольствием отмечая, что в отличие от взгляда, руки у него обжигающе-горячие. — Что ты здесь делаешь?

— Охраняю. — Он пожимает плечами и отступает в сторону. Видимо понимает, что я не кинусь в дебри сада, петляя, словно перепуганный заяц. Я действительно не собираюсь убегать. Это глупо, а вот кинуть в охранника туфлей очень хочется.

Он действительно переоделся. И это не дешевая одежда, которая сидит так, будто ее сняли с чужого плеча. Я чувствую папочкин вкус. И на это спонсировал. Он у меня может. Снова водолазка, закрывающая шею, тоже черная. Правильно: мы ведь едем на похороны; графитовый костюм, гладко выбритое лицо, черная короткая стрижка и шрамы, как напоминание о том, кто он. Ветеран. Военный, мать его, кто-то там в отставке. Пожалуй, он мог бы быть симпатичным, наверное. В другой жизни. Сейчас же он просто пугает, а шрамы… они довершают образ. Сильнее них пугают только глаза.