Костюм на нем сидит хорошо, даже слишком хорошо. Подчеркивает военную выправку, размах плеч, только вот рубашка ему бы пошла больше. К чему эта ложная скромность? Да, точно рубашка.

— Я хочу, чтобы ты носил рубашки, — говорю прежде, чем успеваю подумать и испытываю минутный стыд. Но потом думаю: «А что? Меня же представили как вздорную девицу со склочным характером? Он знал, на что шел, пусть терпит. Это первый мой каприз в череде многих».

— Это невозможно, — отзывается он и поворачивается ко мне спиной. — Пойдемте, машина у входа. Нам стоит поторопиться, в это время в городе могут быть пробки. А опаздывать на похороны нехорошо.

— За мной заедут. Ты сейчас не нужен, — стараюсь ответить как можно тверже.

— Если вы о парне на красном «ягуаре», то он уже поскандалил у ворот с охраной и уехал. Ваш отец выдал на этот счет распоряжения. Теперь вам можно ездить только со мной.

— Он совсем потерял края? — возмущаюсь я и получаю холодный ответ.

— Это вы сами у него спросите.

— Не думаешь же ты, что я пущу тебя за рычаг управления своей девочки?

— Не думаю. — Он даже не поворачивается. — Но теперь у нас мальчик, и управляю им я.

— Да че за дела такие?! — раздраженно топаю ногой и замираю возле огромного черного монстра. «Крузак», вроде бы. Или что-то такое, я не большой спец по джипам.

— Я так понимаю, это тоже папочка? — интересуюсь, с трудом сдерживая бешенство.

— Солдаты могут за всю жизнь заработать себе… — Он пожимает плечами. — Ни на что. Хоронят нас за счет государства. Поэтому вопрос глуп.

— Ну и зачем такая работа нужна?

— А затем, что кто-то должен сделать так, чтобы ты каталась на дорогих машинах и не переживала, что ночью кто-то может тебя убить. Так повелось, что в моей семье традиционно занимаются этим. А в твоей — зарабатывают деньги. Так сохраняется вселенское равновесие. Садись.

Он говорит спокойно. Боль в его голосе слышится, но связана она не с деньгами. Его тревожит что-то другое. Впрочем, какое мне дело?

— Вот и сдох бы на своей войне, чтобы похоронили за государственный счет, а не портил мне жизнь и нервы из-за папочкиной прихоти.

— Я старался, — совершенно серьезно замечает Марк. — Но что-то пошло не так. Поэтому я здесь, и тебе придется меня терпеть.

Его ответ такой искренний, что мне становится нехорошо. Мало кто серьезно предпочел бы смерть жизни, а он, похоже, сожалеет как раз из-за того, что вынужден жить. В горле комок, а новый телохранитель теперь пугает еще сильнее.

— Я не привыкла терпеть! Я привыкла избавляться от всего, что меня не устраивает!

— Зубки обломаешь, маленькая рыбка-пиранья, — говорит он и открывает передо мной дверь. Я дуюсь, но сажусь в дорогой кожаный салон, пахнущий новым автомобилем. Этот запах ни с чем не спутаешь.

До места проведения похорон я обиженно молчу. Хочется, чтобы мероприятие прошло спокойно. Прощание в маленькой церкви, невысказанные слова, тишина, а не вот эти вечные вопросы: «Ника, а что за мрачный красавчик таскается за тобой, не отходя ни на шаг?», «Ник, что за урод? Отец нанял такого, чтобы он тебя точно не трахнул?» — это Паша. Вот почему он такой грубый?

— Отец нанял его мне, потому что он воевал и убивал, — огрызаюсь я, сбрасывая с плеча руку, которую парень туда по-хозяйски водрузил минуту назад.

— Солдаты — расходное мясо на поле боя, — снисходительно замечает Паша, совершенно не стесняясь того, что мой охранник идет следом. — А тут… те, кто там не нужен. Никчемные неудачники.

— Папа работает с лучшими, смирись, Паша, — фыркаю я и спешу уйти. Нет, сама я могу, как угодно отзываться о Марке, но позволить оскорблять его другим, значит оскорблять меня, отца и честь семьи. А к чести семьи мы относимся очень трепетно. Поэтому с Пашей я больше не разговариваю, хотя понимаю, почему он истекает ядом. Его повернули от ворот моего дома. Те самые охранники без рода и племени. Не Марк, но такие же, как он, и поэтому Паша злится. А еще на фоне моего телохранителя парень выглядит мелким и смешным. Марк производит впечатление, и неожиданно мне начинает это нравиться. Да, он пугает, но, что приятно, не одну меня.

Я сижу в переднем ряду недалеко от темного гроба, в котором, словно уснувшая принцесса в сказочном платье, лежит Лиза. Невероятно красивая и нежная, совсем непохожая на себя. Наверное, такой ее видели родители, а была Лиза другой — дерзкой, скандальной. Дрянной девчонкой. Настоящей. Именно поэтому к ней тянулись люди, именно поэтому к ней тянулась я, даже понимая, что общение не доведет до добра. Рядом рыдает Дина. Она, пожалуй, единственная действительно любила Лизу. Они дружили с колыбели и были больше сестрами, чем подругами. Удивительное единение, которому я завидовала. Дина винит себя. В тот вечер, она не отправилась с нами в клуб, потому что ее родители уехали на благотворительный вечер, и Дина смогла притащить к себе домой парня. Теперь жалеет, хотя, понятно, присутствие ее в том клубе не изменило бы ничего. Лиза бы все равно ушла, выбрала себе парня и ушла. Ее не могли остановить ни я, ни Дина, ни какие-то обязательства.

Сдержанные речи, рыдания, цветы. Мне хочется уйти, как можно быстрее. Спи спокойно, подруга, я запомню тебя совсем не такой. Не безжизненной куклой в платье принцессы, а живой, немного пьяной и сумасшедшей; такой, какая ты была на самом деле. Такой, какой видела тебя в последний раз.

У стены я замечаю несколько мужчин в полицейской форме. Конечно, они не могли пропустить похороны. Тот, кто убил Лизу, вполне возможно скрывается где-то здесь, в толпе. Папа пока ограждает меня от встречи с этими, но я знаю, что завтра меня ждут в отделении. Придется ехать и снова погружаться в кошмар той ночи. Отвечать на бесчисленное количество вопросов, пересказывать, пытаться вспомнить новые и новые подробности.