Она даже не считала Хрисаора мальчиком? Она могла звать его лишь «это»?

Алексиос едва осознавал, что двигался. Он осторожно опустил мальчика на камень рядом с собой, убедился, что он ровно сидел. Он похлопал мальчика по голове.

А потом плавным движением вытащил из сумки золотой меч. Он сверкал на солнце, двигался так быстро, что Алексиос сам не видел толком, пока кончик клинка не замер у шеи Афины.

Он недовольно скривил губы.

— Коснешься его, Афина, и я не посмотрю, что ты богиня. Я отрублю руку и все, что его коснется.

Она склонила голову, окинула его взглядом.

— Признаю, в тебе больше храбрости, чем во многих.

— Я тут не насчет него. Хрисаор останется со мной, как хотела бы его мать, — гнев рос в его груди, меняя его. — Ты уже достаточно навредила его матери.

— Да? Как я навредила своей жрице, если дала ей силу защититься? — Афина сжала копье. — Я превратила ее в монстра, на какого посмели бы охотиться только герои. И когда герой пришел, она могла защититься. Но не справилась.

Он открыл рот, его слова полетели как стрелы.

— Ты позволила своему дяде изнасиловать ее. Ты позволила герою убить ее и использовать голову для обмена. И теперь хочешь отдать единственное, что осталось от ее души, мужчине, который обесчестил ее и начал все это? Ты хочешь отдать ребенка мужчине, который увидел жрицу и тут же прижал ее к полу? Это и есть вред, богиня войны.

Хоть его меч не дрогнул, его взгляд дрогнул. Голова Алексиоса кружилась от разреженного воздуха горы и эмоций в сердце. Слезы выступили на его глазах, две покатились по щеке.

Он тряхнул головой, не веря, что богиня могла быть такой жестокой.

— Она отдала все, чтобы служить тебе, — прорычал он. — Ты только причинила ей боль.

— У меня не было таких намерений.

— Докажи! — его крик разнёсся над вершиной, словно он стоял в золотых залах Олимпа. — Делай что-то, а не требуй права на ребенка, над которым у тебя нет власти. Делай что-то, а не говори мне уйти с горы, потому что я смертный. Как ни посмотри, только я тут с чувством долга и гордости. Ты гадкая, Афина. Я требую отплаты за душу любимой.

Хрисаор взвыл, его крик взывал к чему-то в глубине Алексиоса. Он тут же опустил меч и вернулся к ребенку без вопросов. Он поднял золотого мальчика к сердцу, прижал головку к своему плечу.

Они пройдут это вместе. Даже этот мальчик знал, что Алексиос умрет, но не позволит олимпийцам коснуться малыша.

Может, потому мальчик и кричал.

Афина ослабила хватку на копье. Она смотрела на них задумчиво, а потом вздохнула.

— Ладно. Оставь ребенка, если хочешь, но он принесет только сложности. А с душой Медузы я не могу помочь. Без монет на глазах и правильных похорон она будет блуждать по Загробному миру вечность.

— Ты не поможешь? — он потрясенно глядел на нее. — Я правильно услышал? Ты устроила столько бед, принесла столько боли, но ничего не сделаешь?

— Что мне делать, смертный? — голос Афины гремел, как гром на горизонте. — Я не могу пойти к Аиду и забрать ее душу. Я не могу вернуть ее к жизни, и я не стала бы отменять свои решения. У Персея роль куда больше, чем у безымянной жрицы в одном из множества моих храмов.

— Безымянной? — его сердце кричало, голос стал выше от гнева. — Ее звали Медуза!

Его крик гнева повис между ними. Вызов для нее принять или отказать.

Еще богиня появилась за ней. Эта была в черной ткани с головы до пят, темно-каштановые волосы ниспадали вокруг плеч мягкими волнами.

— Этот отличается от других смертных, Афина. Может, я могу озвучить предложение.

— Персефона, не лезь в это.

Это была жена Аида. Может, надежда еще была.

Алексиос расправил плечи и повернул Хрисаора, чтобы видеть обеих женщин.

— Назови цену, богиня. Я с радостью отплачу ее.

Персефона улыбнулась ему.

— Не сомневаюсь. Я тоже не могу увести ее душу с другой стороны реки Стикс. Но если ты заберешь ее голову и вернешь на Олимп, мы попытаемся похоронить ее должным образом. Если сможешь отобрать ее голову у Персея, то я лично сопровожу ее в поля Элизия.

Он чуть не рухнул на колени.

Он так мог. Ему было все равно, сколько лет он будет убеждать героя. Он мог забрать голову и вернуть ее на голову Олимп.

Алексиос мог ее спасти.

— Да, — прохрипел он. — Я принимаю эту сделку.