Таша сжала кулаки.

— Люди хуже животных, Андрей, — проникновенно выговорила Арктика. — Те не бьют своих детенышей. Не заваливают, не задирают юбок, не стягивают белье. Не насилуют, зажимая ладонью рот жертве.

— Мразь, — я сделал шаг назад, потому как задымился — меня всего жаром обдало от омерзения.

— Я не вмешалась, — Таша повернула голову ко мне; во взгляде — стылый лед. — Должна была. Но я обмерла, как парализованная. Да, он был мразь, он заколол отца ни за что. Но я и помыслить не могла, что он мразь — настолько. Тогда я его приговорила.

От меня к ней метнулся алый всполох. И я, и огонь разделяли ее решение.

— План изменился. Я привлекла ребят, рассказала им о том, что увидела. Урода вывезли в лес, привязали к сосне. Я вытрясла из него все подробности, и про отца, и про бедную девочку. Не то, чтобы они, эти подробности, мне были нужны, но так у него теплилась надежда, что он выговорится, и его отпустят. О, он раскаялся. Он скулил, лил пот, мочу, слова и слезы. Страх смерти и ствол у виска отлично стимулировали.

Таша брезгливо покривилась.

— Он назвал девочку ублюдком, жену наблудившей сукой, а ему де кормить их теперь. Предложил обеих вместо себя мне отдать, и жену, и дочь. «Это все из-за них», — цитата. Я прострелила ему оба колена. Затем пах. И только потом голову.

В ало-рыжем отсвете моего огня, в играх ночного ветра светлое облако волос будто горело.

— Конец истории, — шумно выдохнула Бартош. — Где-то в том лесу его и закопали.

— И муравейник ему могилкой, — подытожил. — Мразью меньше — мир чище. Забудь и не вспоминай, он того не стоит.

Чтобы отвлечь, я всколыхнул для нее небо. Полотна зеленого, лилового и бледно-красного затрепетали на небосклоне. Свет разгоняет тьму, прошлое блекнет в забвении. Как-то так оно было задумано.

— Красиво, — выдохнула Таша.

Я подумал, что привлечение небесного огня сработало, отогнало мрачные мысли. Встретился взглядом с лютой стужей.

— Скажи, ты что-то знаешь о разгроме кладбища в Пушкине? — переключилась на другую тему Арктика. — Когда мы сидели со Шпалой и затронули разоренную могилу отца, ты странно отреагировал. Как будто знал уже. И даже с облегчением. Почему?

«Глазастая», — я про себя ругнулся. Не в адрес Таши, а на себя за то, что не потрудился тогда скрыть эмоции.

— До меня доходили слухи о том происшествии.

— Подробнее? — требовательный взгляд.

— В новостях было, и в газетах писали, — развел руками.

— Андрей, я же не дура, — с укоризной сказала она. — Не темни. Ты что-то знаешь. И знаешь, что для меня значит этот разгром.

— Именно поэтому не хочу, чтобы ты лезла в это дело, — признался. — Оно опасно. И огнестрел в данном случае послужит слабой защитой.

Таша затарабанила пальцами по перилам.

— Вот как. Выходит, сила мне нужна еще больше, чем я предполагала.

Она не отступится. Полгода готовиться к наказанию отморозка — о многом говорит. Но и тянуть ее в мир Ночи, который нынче лихорадит, в коем резвятся «шахматисты», сбрасывая с доски одну фигуру за другой, вариант хуже не придумаешь.

Не прав я, придумаешь: если она сама туда влезет, двумя ногами в самый жир. А потом ее этими же ногами вперед и вынесут.

И так плохо, и эдак погано.

Не хочу, чтобы эта белая кожа стала еще белее, а после пошла трупными пятнами. Привязался я к Арктике.

— Ты в деревню со мной хочешь? — спросил на выдохе.

Бартош кивнула, прожигая меня внимательным и требовательным взглядом.

— Тогда сейчас мы закрываем тему, — поднял руку ладонью вперед. — И никаких возражений. Сама сказала: тебе нужна сила. А пока ее у тебя кот наплакал, нервы лишним знанием трепать незачем.

— Не бывает лишних знаний, — мотнула головой Таша, явно пропустив часть моей речи про возражения.

— Зато бывают несвоевременные, — грозно сдвинул брови. — Таш, я не твоя родительница, чтобы годами скрывать от тебя правду из неясных побуждений. Утро вечера мудренее, в нашем случае утро наступит тогда, когда мы оба — и ты, и я — станем сильнее. Отпуск в нормальном режиме, потом разговор про кладбище. Договорились?

Она долго прожигала меня взглядом, прежде, чем ответить.

— Ты же не причастен к погрому? Я тебя не подозреваю, но не могу не спросить.

— Никоим образом, — честнейше заверил девушку.