Он живой. Может, и соотносится как-то с миром Ночи, но точно не дух и не иллюзия. Эта сволочь дышит, он существует, облеченный в плоть.

Вспомнилась фразочка из тех, что ма любила и с ехидцей вставляла в речь: «Человек — это душонка, обремененная трупом», как говорил Эпиктет»[3].

Сведет нас с меченым снова жизнь на кривой дорожке, плюну на миролюбие. Оставлю между данным трупом и его душонкой выжженную полосу.

Бартош все-таки не удержалась, спросила, что именно мы тестируем на ней в ночи. И о подоплеке действа.

— Шел по дороге один типчик, — пришлось отвечать. — Совершенно неслышно его было. Я озадачился, врожденное это свойство, или можно научиться так же ходить. Хотя, думаю, с моей комплекцией, такое возможно только после великого колдунства.

Таша задумалась. Присела на корточки, приложила ладони к обувке. Зажмурилась, принялась что-то беззвучно шептать: голоса я не слышал совсем. Налетел, крутанулся вокруг хрупкой фигурки ветер, взметнул пыль и какие-то травинки. Может, так совпало, может, это был эффект от ее действий.

— А теперь прислушайся, — посоветовала Арктика и сорвалась на бег по парковой дорожке.

Мы уже обогнули дом и двигались в сторону поющего куста — места, где засела садовая камышовка.

Бартош неслась, я видел в отсвете огневых шаров (их запустили мы с овинником, а то с фонарями в парке полный швах) мелькание светлых подошв. Но, когда те подошвы соприкасались с дорожкой, не издавалось ни единого шороха. Так было до негромкого вскрика на неосвещенном участке (отстали наши шарики), треска и звука падения.

Мы с Кошаром стартанули с места в забег, не сговариваясь. Мигом вспомнилась манулья тревожность перед выходом, я ее тут же мысленно помножил на закон подлости. Поучалось, что в лучшем случае Таша споткнулась о чей-то труп. В худшем, что трупом вот-вот станет сама Арктика.

— Чего это вы? — бодро и самостоятельно поднялась, и принялась отряхиваться Бартош. — Встань передо мной, как лист перед травой?

— Ты в порядке? — требовательно спросил, повертев ее из стороны в сторону, чтобы убедиться в целости.

— В полном, — пожала плечами девушка. — Я в темноте деревяшку не заметила, запнулась об нее и жахнулась. Пара ссадин и синяков, сведу и забуду.

Кошар отогнал нас от места падения, затем запалил своими шерстинами огонь на дорожке. Траве поблизости тоже досталось.

— Где ссадины, там и кровь, — обосновал разведение «костра» в неположенном месте шерстистый. — Лучше прибрать.

Второй урок подряд про кровь пролитую. Я запомнил.

— А что ты сделала, чтобы тебя слышно не было? — раз уж все в норме, полюбопытствовал.

— Приглушение шагов, — ответила Таша. — Даже моих сил хватило, не такое и великое колдунство. Правда, действовало недолго совсем.

И верно, я уже слышал шелест щебенки под ее подошвами.

— За мной мужик шел, — сморщил лоб. — Или это никак не связано?

Мне никто энциклопедии по возможностям и умением существ из мира Ночи не выдавал. Оттуда и вопросы, местами откровенно глупые.

— Говорю же, не нужно большого искусства и затрат сил, — ровно высказала Бартош. — Много кто может, разве что, называть могут по-разному. Опять же, ему кто-то мог помочь. Заранее.

— Понял, — кивнул, снова задумался. — А сложно, если тебя преследуют... С огнями: фонариками или там с факелами... Уйти от такого преследования?

— В ночи? — уточнила Таша, и я кивнул. — Думаю, зависит от того, кто убегает. Скажем, леший в лесу зайдет за деревце и все. Хоть забегаются до стертых по уши ног за ним, в своем лесу он всюду скроется. Волколак обернется. Пока ищут человека, зверь найдет, где спрятаться. Другие... Отвод глаз — он много кому доступен.

Кошар слушал с видом степенным, не встревал. Значит, согласен, а если и нет, исправит (дополнит) позже. Еще он нет-нет, а принюхивался к чему-то, водил носом.

— Отвод глаз, значит... Спасибо, Таша, — поблагодарил девушку.

— Я увижу через любой отвод, — добавила Арктика. — Кроме как через сродство хозяина с его местом. Лесного с лесом, водного с водой и так далее. Это не сокрытие, это тождество.

— Учту. Домой?

— Ф-р-р! — вздыбил шерсть и по-кошачьи зафырчал Кошар.

— В роль вошел? — спросил я с сарказмом. — Так все свои.

— Там, — шерстистый выставил переднюю лапу в направлении Пискаревского проспекта. — Разложение. Кровь. Крови немного. Спеклась.