— Убедили, Антон Палыч, — сдался Дубин, — только здесь же довольно сложную схему управления склепать придётся… опять же гироскопы для стабилизации понадобятся… хотя бы один.

— Вот и займись, — сунул я ему в руки эскиз, — если выгорит, получишь свои пять минут славы. А не выгорит, у меня для тебя ещё одна мысль имеется, но об этом потом.

И с этими словами я выпроводил Васю домой, а сам помылся в ванной под горячей водой (колонка барахлит, то кипяток даёт, то совсем холодную воду, надо будет заняться) и улёгся спать… на душе у меня весь вечер скребли кошки, две штуки, здоровенные и чёрные. Хотел было посоветоваться с полушариями, чего это вдруг такое предчувствие, но они ушли в несознанку… да не очень-то и хотелось, плюнул я на них обоих и заснул.

На тренировку на этот раз совсем никто не пришёл — побегал, помахал руками и поотжимался в одиночестве. Подумал, что это ещё один нехороший знак… ну да делать нечего, надо собираться и идти на свою Голгофу, в смысле учить детей разумному, доброму и вечному. Кидаешь тут, понимаешь, кидаешь эти семена в почву, а вырастает почему-то сплошь бестолковое, злое и ломко-ёмкое…

Учительская с утра гудела на совсем уже высоких частотах, так эта комиссия всех нервировала. Ко мне даже подошла Софья за поддержкой и опорой.

— Не волнуйтесь, Софья Павловна, — сказал я ей официальным тоном, — всё будет хорошо, я узнавал.

— У кого? — не поняла она.

— Это шутка такая, — пояснил я, — для разрядки напряжённости.

Но в шутку она так и не въехала, ушла на урок с красными, как у кролика, глазами. Я тоже с горем пополам прочитал что-то в восьмом классе по векторной теме, а потом у меня было окно вместо второго урока, я и просидел его в учительской, наблюдая из своего угла за прибытием высокой комиссии. Встретила её естественно директорша вкупе с обоими завучами, потом познакомила с ними учителей, что сидели в учительской (я мигом узрел дорогого политпросвет-инструктора Жменю, остальные в числе четырёх штук, были мне незнакомы), и увела в пионерскую комнату на первом этаже, кою специально зачистили и приспособили для высоких гостей.

— Что, страшно? — спросила меня завуч по воспитательным проблемам, вернувшаяся в учительскую.

— Есть немножко, — не стал отпираться я. — А кто там ещё в составе комиссии, не расскажете? А то я одного Жменю знаю.

Завуч кратко перечислила мне всех остальных, имена, впрочем, тут же улетучились из моей башки, запомнил только, что главного зовут именно так, как предположил Обручев — Сергей Олегович.

— Расслабьтесь вы, Антон Палыч, — усмехнулась завуч, — я этих открытых уроков в своей жизни много провела и ничего страшного со мной не случилось.

— Я постараюсь, Валентина Игоревна, — заверил её я, — а на урок-то все пятеро придут или частично?

— Обычно все ходят, — со вздохом пояснила мне она, — посмотрите пока, всё ли нормально у вас в классе, а то вдруг мусор по углам валяется.

Я и пошёл посмотреть — ничего криминального не обнаружил. Всё по своим местам стоит, грязи не видно, тряпка мокрая, доска протёрта, мел в достаточном количестве имеется. В грязь лицом, короче говоря, не ударим. И тут звонок прозвенел со второго урока — по коридору забегали и заорали ученики, а в класс вошли первые десятиклассники, Алла, Обручев и Половинкин.

— Не волнуйтесь вы так, Антон Палыч, — повторила мне Алла завучевы слова, — всё хорошо будет.

— А что, так заметно, что я волнуюсь? — спросил я.

— Есть немного, — ответил Половинкин.

— Ну вы располагайтесь тут, — сказал я, — а я пока бумаги заберу, — и вышел из класса.

На самом деле я не за бумагами пошёл, а в сортир — от излишнего волнения живот слегка расстроился. Туалеты же для учителей отдельные в школах, сами посудите, не совсем педагогично будет отправлять им естественные надобности в окружении своих учеников. В нашей 160-й школе учительские туалеты были расположены аккуратно между мальчиковыми и девочковыми на каждом этаже. Вот я и устремился в ближайший. Свет там был включен, так что когда я открыл дверь, мне открылась примерно такая картинка — на полу, уткнувшись носом в унитаз, лежал инструктор роно по политпросветработе Жменя Тимофей Андреевич, а со лба у него стекала и капала на кафель струйка крови…

Первым моим желанием было закрыть дверь и свалить отсюда как можно быстрее и как можно дальше. И я было уже начал выполнять этот план, но помешало одно из полушарий.

— Эй, ты куда? — возопило оно, — тебя куча народу видела, как ты сюда шёл, и как дверь в сортир открывал, тоже немало. Срок с пола поднять хочешь?

— А что я по-твоему должен делать? — огрызнулся я.

— Для начала проверь пульс, а потом беги в учительскую и вызывай скорую… даже не так — проверь пульс, а потом позови кого-нибудь из учеников, чтобы сбегал за директором. Или завучем. Или обеими. А сам тут неотлучно стой и карауль дверь. Во избежание.

Я вздохнул, проверил пульс у Жмени… знать бы ещё, где его искать, пульс этот… на руке не нашёл, а на шее рядом с кадыком вроде что-то тикало. Далее я вышел в коридор, поймал первого же пробегавшего мимо старшеклассника и объяснил, что мне от него надо.

— Так чего директорше-то сказать? — уточнил он.

— Скажи, что срочное дело. Очень срочное. Срочнее не бывает. Если директора не найдёшь, то любого завуча.

Старшеклассник кивнул, окинув меня изучающим взглядом, и улетучился на второй этаж, где у нас всё руководство обитало. А я ещё раз зашёл в сортир и попытался привести в чувство инструктора, по щекам его легонько похлопал. И тут-то он и открыл глаза… напомнило мне это сцену из второй серии Чужого, где колонисты висели приклеенные к стенке, а когда Рипли ткнула в одного из них автоматом, тот открыл глаза и сказал «Убей меня». Так Жменя тоже сказал неожиданные слова, но немного не такие — «Ну что, сука, допрыгался?», вот что у него изо рта вылетело.