Застыл, раскрыв рот и замерев от восхищения. А потом улыбнулся широко и радостно.

— Вот! Ну вот же, Руслан! Это то, что нужно!

— То, что нужно? — Руслан недоуменно нахмурился. — Ты о чём, пап?

— Я говорю о выставке. Вот же! Прекрасная картина. Её обязательно купят.

— Я не буду её продавать.

— Ещё лучше! Сделаешь символом выставки, центральной композицией, и выстроишь вокруг неё тематику. Добро и зло, земное и небесное, жизнь и смерть… Прекрасно, сын, прекрасно!

Будь Руслан так же упрям, как и прежде, разговор закончился бы плачевно. Но я к тому времени подготовила неплохую почву… И на лице Руслана отразилось сомнение.

— Он подумает, Игорь Михайлович, — сказала я и лукаво улыбнулась.

— Вот! Слушай Веру, сын. Вера умница, плохого не посоветует, — засмеялся Игорь Михайлович, заговорщицки мне подмигивая.

Удивительно, как может поменяться мнение о человеке. С одного на другое, абсолютно противоположное.

И дело было не только в том, что в отце Руслана я увидела себя. Ещё я не нашла в нём своих родителей. Ни капли.

Через пару дней тихого и осторожного уговаривания Руслан всё же согласился.

— Мне и самому понравилась эта идея, — признался он. — Земное и небесное. Должно получиться красиво.

Услышав подобное, Игорь Михайлович пообещал, что привезёт мне из Парижа «что захочу».

— Привезите мне свою картину, — сказала я, и этим, кажется, навсегда завоевала место в его раненом сердце.

Перед Новым годом мне позвонил уже мой отец. Долго расспрашивал, как дела, потом пригласил к себе в новогоднюю ночь. Я удивилась, получив это приглашение — раньше он такого не делал — но отказалась.

Я не могла и не хотела уходить от Руслана.

Мама, позвонившая вечером 30 декабря, никуда не приглашала. Они с её новым мужем отдыхали где-то на юге, где не было ёлок, одни пальмы, и голос её звенел прозрачным, невесомым счастьем, как у юной девушки.

Я немного злилась на саму себя: ожидала, что {он} позвонит или хотя бы напишет. Понимала, что глупо, но ничего не могла с собой поделать.

Конечно, {он} не сделал ни того, ни другого.

И я даже знала, почему.

Просто он оставил меня в прошлом, как оставляют на помойке старые игрушки, которые давно наскучили и пришли в негодность.

Новогоднюю ночь мы встречали вдвоём. Ничего особенного, просто маленький столик, бутылка шампанского и дурацкий Голубой огонёк, под который мы танцевали и, смеясь, обсуждали всякую ерунду. Институт, грядущие экзамены, диплом, прочитанные в этом году книги…

Наверное, именно это и называется счастьем. Когда просто живёшь дальше, не оглядываясь назад.

А потом Руслан сказал:

— Будем загадывать желание?

— Желание… — эхом повторила я, любуясь мерцающими огоньками на ёлке. — Какое желание?

— Не знаю, какое. У каждого своё желание. Ты никогда так не делала, Вера?

Я покачала головой.

— Пока бьют часы, надо загадать желание и сделать глоток шампанского. И оно обязательно сбудется.

— А-а-а, — я засмеялась. — Это типа… как там… если снежинка не растает, пока часы двенадцать бьют? Только без снежинки.

— Точно.

— Хорошо, давай загадаем.

Я согласилась, но когда мы с Русланом застыли в ожидании курантов, вдруг поняла: я не знаю, что загадывать.

Я ничего не хотела для себя, кроме {него}, но загадывать людей, как желание — это всё-таки неправильно.

И поэтому я пожелала то единственное, что могла пожелать.

{Пусть Руслан найдёт девушку, которая полюбит его по-настоящему.}

Он, улыбаясь, смотрел на меня, и мне казалось — он понимает, что именно я загадала.

Ну и пусть.

Часы пробили двенадцать раз. Начался новый год. Я не знала, что он принесёт мне — нам — но на душе было тревожно.

И мы танцевали уже молча, сжимая друг друга в объятиях и вглядываясь в глаза. Не знаю, что было в моих, а в глазах Руслана я видела то же, что и раньше.

Любовь.

А потом он наклонился и прошептал мне на ухо:

{— Пускай ты выпита другим,

Но мне осталось, мне осталось

Твоих волос стеклянный дым