Ну не бывает так! Красивый, интересный, спортивный, терпит всё, что тут происходит и смотрит на меня как мишка Гамми на горшок с мёдом. Ну это же фантасмагория какая-то. Жизнь ведь не сказка, а моя-то тем более.

— Да, как ты догадалась?

— Я бы хотела сказать, что по модели и фасону, но на самом деле ткнула в небо пальцем.

Он смотрит ещё жарче.

— Хочешь, я подойду?

— Нет, — испуганно и застенявшись. — Я решила, что наш брак должен быть деловой сделкой. Иначе опять начнутся неприятности, — говорю так робко, что аж сама в это не верю.

Кивнув, Максим пьёт воду дальше.

— Ты чего не спишь? Неудобный диван?

Конечно неудобный, его ещё дед моего деда продавил, глядя в телевизор и шурша газетой, но лучше разговаривать, чем истекать слюной рядом с Дубовским. Я прям ощущаю, как прихожу в состояние отупения, настолько Дубовский хорош в этом своём хлопчатобумажном одеянии и при лунном свете из окна. А лампочка-то паршивая. У меня телефонный фонарик ярче светит, чем это чудо техники из моего сарая.

— Голова разболелась, — озвучивает причину своей бессонницы.

— Понятно. У меня есть полотенце, — имею в виду, что если он обливался из моей бочки, то я могла бы предложить ему вытереться, потому что сейчас с него буквально капает.

Но это так дьявольски красиво. И я не могу перестать любоваться.

А надо бы! Просто необходимо!

Я ведь решила вести себя построже. Вон, один мужик уже петард накупил — прибить мечтает. В то же время второй красавец влажный по дому разгуливает.

— Что за люди были у меня во дворе? Те, спугнувшие Афанасия?

Максим ожидаемо игнорирует мой вопрос и продолжает разглядывать.

— А тебе не жарко?

О, ё-мое. Я всё ещё в дурацкой, тёплой кофте. Сдираю её с себя и рваными нелепыми движениями складываю в несуразную кучку.

Максим стоит напротив, убирает чашку и, опершись рукой о мой стол, продолжает увлажнять пол.

Думала, майка-алкоголичка ему идёт. Но вот этот вид просто стопорит меня, как авто в середине гигантской столичной пробки.

И уйти нельзя — сзади давят, и вперёд не дёрнуться — там опасно.

Опять он так смотрит, что я ощущаю себя наклюкавшейся в стельку. Дубовский сверлит взглядом со страстью и бешеным желанием.

И я уже всерьёз планирую залезть в бочку во дворе вслед за девочками, когда...

В окно моего дома кто-то стучится. В первое мгновение, вскрикнув, зажимаю рот ладонью. Я мгновенно решаю, что это кто-то чужой, посланный Афанасием прибить нас. А лицо у него в саже, чтобы мы не узнали, кто это. Перед домом стоит мужик с перемазанной рожей, и он будто монстр. Я, в связи с последними событиями, так пугаюсь, что аж пошатываюсь, хватаясь за подоконник.

Максим же, несмотря на головную боль, действует чётко и быстро. Вот что значит — мужчина в доме. Без лишних прелюдий он идёт в спальню к шифоньеру, сам находит там спортивные штаны мужа и одну из его простых белых маек.

Но пока Дубовский одевается, в размазанных чертах черноликого я узнаю Егорку. С души падает камень, аж отпускает. На стрессе сразу не узнала. Прибила бы этого младшего помощника пчеловода.

Открываю окно и начинаю на него ругаться, правда шёпотом, дабы не разбудить детей:

— Ты хоть понимаешь, как ты меня напугал? Что это такое?! Зачем ты физиономию раскрасил?

— Я ничего не красил, я печку чистил в своём доме, где у меня, между прочим, ремонт идёт. Михайловна не любит, когда я днём там занимаюсь. Делами грузит. Так вот, печка как «чихнет на меня», я потом столько золы вынес на дальнюю кучу, что мама не горюй. И когда я туда ходил, ну на кучу эту, я увидел, что возле нашей пасеки кто-то шатается. Проверить надо бы, Ксения Владимировна! Я дедово охотничье взял.

Он подымает руку вверх, демонстрируя мне старое ружьё с хоккейной шайбой на прикладе. А я снова нервничаю. Ну что за день сегодня такой сумасшедший?

— Ага, ты хоть раз стрелять из него пробовал, партизан?

— А как же? В десять лет с дедом, на опушке по банкам.

Перепугавшись в тысячный раз и ничего не продумав, отчаянно бегу обуваться.

— Можно узнать, куда это ты одна собралась? — Ловит меня за руки у двери Максим.

— Так пасеку надо проверить! Спасать! — почти кричу воинственно настроенным голосом. — Она почти что мой третий ребёнок. Я не допущу, чтобы Афанасий с ней что-то сделал!