Я опускаю голову. Мне дурно. Боюсь уже что-то говорить, очевидно, что каждым словом только хуже себе делаю.

— Значит так, если в ближайшее время ничего не изменится, мы определяем детей в интернат! — завершает тетка и вместе с мужиками уезжает на машине, оставляя после себя столб пыли.

Когда эти страшные люди уезжают, девочки постепенно успокаиваются и начинают играть в огороде. Михайловна, опершись о перила крыльца, загадочно смотрит вдаль. А Егор для полива цветов качает воду колонкой. По двору разливается тягучий скрип металла и плеск воды.

— Господи, а если и вправду заберут у меня моих кровиночек? Как я буду жить без детей? Зачем мне вообще жить без них? Смысл тогда какой? Мёда этого? Хозяйства? Дома нашего огромного? — причитаю не своим, а сиплым, изменённым рыданиями голосом.

Сижу на ступеньках крыльца и понимаю, что с моста кинусь, если деток у меня отберут.

— Я жить не буду, Михайловна. Незачем мне без них.

— Чур тебя! Язык прикуси, окаянная. Думать надо, а не реветь.

Так обидно, что аж подвываю. Стараюсь потише, чтобы детки не услышали, они уже с обратной стороны дома «баранчиков» поливают, так моя бабуля примулу весеннюю звала, а всё из-за покрытых пушком листьев, напоминающих шкурку молодого барашка.

А мне не до цветов.

— Прости меня, Ваня, пожалуйста, — закрываю лицо руками и плачу, извиняясь перед умершим мужем.

— Это он пусть прощения просит, что пьяным в воду полез. Холодно ещё было, а он: «Переплыву, чего бы мне это ни стоило». Вот и переплыл. Прямиком на тот свет.

— Не говори так, баб Аня, — возмущаюсь, наматывая на кулак сопли. — День рождения у него был, да и не пьяный, а так, слегка выпивший.

Она качает головой, громко вздыхая. Не могу, тошно мне, скучаю по мужу и каждый день жду его возвращения. Хотя оттуда не возвращаются. Но мне одиноко, не хватает Ваньки, и по ночам я плачу в холодную подушку.

— Я тебе сколько раз говорила: замуж тебе надо. Вот был бы дома Афанасий и послал бы эту комиссию по известному адресу далеко и надолго, никто бы и разбираться не стал, отец он или нет. Мужик видный, непьющий, богатый и с положением в обществе, — злится Михайловна, помахивая палочкой. — Надо было замуж выходить за него давно. Сейчас бы горя не знала. А мать-одиночку любой дурак обидеть может. Телегу накатать и Маринка могла, фельдшер наш. Забыла, как она на Новый год к Афанасию в одном пальто припёрлась, а под ним ничего не было? Электрик наш, Борис, как раз на столбе сидел, она пальто скинула, а там стыдоба какая-то. Вообще ничего нет. Стоит перед замглавы в чём мать родила. Борька хоть и сорок пятого года, но зрение у него отличное. Говорит, даже не ожидал, что под невнятным халатом медицинским у Маринки такие красоты имеются. А Афанасий тебя костлявую выбрал. Пойди разбери этих мужиков.

— Мне вот интересно, как дядя Боря вообще по этим столбам в своём возрасте лазает? — шмыгаю носом, подпирая рукой голову.

— Так ведь раньше, Ксюшенька, люди покрепче были. Это сейчас вы в компьютерах сидите. Аки дятлы по клавишам щёлкаете. От телефонов глаз не отрываете. Разговаривать друг с другом разучились. А он в пять утра встал, ледяной водой омылся, хлебом с молоком и салом позавтракал и на работу. Вот и скачет по столбам, как козочка, вверх-вниз, пружинисто переминаясь на носках, слегка раскачиваясь и подрагивая подтянутыми, стройными икрами.

— Не смеши меня, баб Аня, не до смеха мне, — вытираю глаза, улыбаясь сквозь слёзы. — Фельдшер вроде с нашим участковым спуталась. И Афанасия давно разлюбила.

— Ну ты сравнила, — громко и с выражением. — То замглавы: свободный, красивый, богатый, здоровый мужик с плечами в метр и попой, что орех. И совсем другое — женатый участковый с зарплатой в пятнадцать тысяч. И это с премией. Хотя я думаю, что это Татьяниных, почтальонских рук дело, я даже не думаю, а уверена. У неё сестра родная в Департаменте труда и социальной защиты населения в столице работает. Она там на хорошем счету. Настучала куда надо, вот они и пришли.

— Не факт. — Продолжает скрипеть колонкой Егор. — Могла и Верка, у неё бывший муж охранник в управлении социальной защиты населения Центрального административного округа в той же столице. Во как. Она об этом ещё на Егорьевом дне орала во всё горло, когда как раз у Бориса все собирались. Очень она этим фактом гордится.

— Было бы чем гордиться, внучок, — перебивает баб Аня, — он женился по новой давно и детей ждёт, двойняшки у жены в пузе растут, а к Вере ни ногой. Михайловна подаёт мне чашку воды, спрашивая:

— Кто лучше? Охранник или заведующая отдела кадров?

Я, вздохнув, пью, после большого глотка отставляю посуду в сторону, не зная, что делать дальше. В конце концов, я всего лишь женщина. И не всесильна.

— Ладно, какая разница, кто донос написал, важно сейчас одно: надо что-то делать и менять существующее положение. Думать надо!

— Да что тут думать, Ксения? — Начинает ковырять палкой землю возле крыльца Михайловна. — За Афанасия пойдешь, и все проблемы сами собой решатся. В порядок себя приводи. Домой к нему поедем. Вон Егор тебя на своём мопеде довезёт. И платье надень. Негоже невесте в джинсах и кедах таскаться. Радость у нас, Ксения вместо Акимовой скоро станет Котовой.