– Пожалуйста.

Машина тронулась. Град камешков барабанил по кузову. В Лихаревке вся пыль поднялась в воздух - не было видно неба. Дорожные колдобины обнажились. Машина страдальчески подскакивала и дребезжала.

– Старая небось?
– спросил Сиверс.

– Да нет, какая старая, сорок тысяч всего. Здесь машина, как и баба, рано старится. Вот и жинка моя, как приду домой - плакать: загубил ты мою молодость, через климат я старухой стала в двадцать семь лет. Говорю: что делать, если запчастей для женщин промышленность не выпускает. Смеюсь, а она плачет. Как три сестры: в Москву да в Москву.

Сиверс был рад, что шофер сменил гнев на милость. Он спросил:

– А жена москвичка?

– Урожденная. Теперь локти кусает. Мать у нее в Москве, тетка. Квартира приличная, дом к сносу назначен. Жить бы да жить.

– А нельзя?

– Какое там. Прописки нет. За прописку, говорят, большие тысячи заплатить надо. У меня больших тысяч нет. А если б и были, так надо знать, кому сунуть. На это тоже наука нужна.

– Ерунда какая, - сказал Сиверс с отвращением.

– Вот и я говорю: ерунда, - быстро согласился шофер.
– Не может быть, чтобы при нашем государственном строе за взятку прописывали. Это не гоголевское время. Вот на работу возьмут - тогда и пропишут. К примеру, вашей московской организации шоферы нужны?

– Я ленинградец.

– Ленинград тоже не плохой город. Город-герой.

Машина вильнула, обходя в пыли какое-то препятствие.

– Видите, - сказал шофер, - какое у нас тут кораблевождение. В таких условиях жить - огромное терпение иметь надо. Что летом, что зимой. Зимой еще хуже. Степь голая, ровно как плешь, и ветер по ней так и хлещет. Не разберешь, где дорога, где нет - один черт. А осенью? Грязища - океан. Лошадь дважды потонула, честное пионерское. Я один раз в Германии был, в самом конце войны. Ихняя там деревня против нашей - рай земной и небесный. Ни одной помоечки, ни одной мусорной кучи. Иду и думаю: "Куда же они, песьи дети, свой мусор девают?" Экие болваны! А мы же их и побили.

Сиверс вдруг спросил с любопытством:

– А если б их сюда, в Лихаревку? Что бы они тут сделали?

Шофер задумался. Помолчав, сказал:

– Немцы - они аккуратные люди. Если б их сюда... Они бы отсюда... убежали.

– Так-таки и убегать, если грязно?
– спросил Сиверс.

Шофер поглядел искоса. Кто его знает, что за человек?

Некая тупость отобразилась на его лице.

– Не могу знать, - сказал он и до конца поездки рта уже не раскрыл.

Машина подъехала к почте. Сиверс вышел, держась за фуражку. Молодая почтальонша с веселыми, обведенными пылью глазами выходила на улицу с тяжелой сумкой через плечо. Она помахала ему рукой:

– Товарищ генерал Сиверс! А вам опять телеграмма! Ну, любят же вас в Ленинграде, прямо завидки берут!

Сиверс расписался в рвущейся на ветру разносной книге и прочел телеграмму: "Звягинцев советует немедленно возвращаться тчк целую Лиля".

Уф, отлегло. Значит, дело не в детях. Он сличил две телеграммы утреннюю и эту, - вторая отправлена на час раньше первой. Видно, Лилька послала эту, потом побоялась, что буду беспокоиться, и приписала: "положение не угрожающее". Вот глупая баба! От таких приписок кондрашка может хватить. Но в чем все-таки дело? А, неважно. Главное, с детьми ничего не случилось - это главное.

Он вошел в здание почты и обратился в окошко, за которым стучал аппарат:

– Пожалуйста, срочный разговор с Ленинградом.

Высунулась патлатая девушка и прокричала:

– Сколько раз говорить надо! Москву, Ленинград не соединяем. Повреждение на линии.

20

– Внимание... Огонь!

Секунда тишины - и нарастающий свист, постепенно переходящий в шелковый шелест.

Снаряд пролетел мимо цели и упал далеко в степи. На месте взрыва выросло пылевое облако, быстро сдутое в сторону ветром.

– Опять мимо! Вот паралитики!
– крикнул майор Скворцов.
– Теткин, черт тебя подери, руки у тебя или задние конечности шимпанзе?

– А я виноват?
– огрызнулся Теткин.
– Я по всем правилам наводил. Согласно теории.

– А как ты, великий теоретик, вводил поправку на ветер?

– Ясно как - по Сиверсу.

– Может, в обратную сторону отложил?

Теткин негодующе фыркнул.

– Такой ветер учесть нельзя, - вмешался Джапаридзе.
– Он ни в какие правила стрельбы не укладывается.

– Сказал бы я тебе, кто ты такой, да при дамах неудобно.

Дамы - Лора Сундукова и Лида Ромнич - сидели тут же на снарядных ящиках. Лора с фотоаппаратом через плечо и штативом у ноги воевала со своим платьем, которое все норовило раздуться. Лида Ромнич была в брюках. Она сидела спокойно, сложив ладони между колен и слегка согнув длинные, мальчишеские ноги.

– Сраму-то!
– продолжал Скворцов.
– Приедет генерал Сиверс: "А ну-ка, братцы, что вы тут без меня сделали?" - "По тушканчикам стреляли, товарищ генерал". Нет, хватит. Следующий раз навожу сам. Тоже мне специалисты, интеллигенты занюханные.