Но Гаар не разделяла моих надежд. При одном неосторожном упоминании она подскочила, как дикий кот:

— Даже думать забудь!

Мы сидели на кровати в моей комнате. Сиурка даже сжала кулаки, настолько возмутительными показались ей мои мечты:

— В этом доме дети наложниц под запретом, — она даже понизила голос и нагнулась, словно опасалась, что нас подслушают.

Внутри ухнуло, будто я прыгнула с высоты или резко спустилась на платформе лифта. Казалось, так покинула мою грудь надежда. Почти ощутимо. И стало холодно, пусто. Я ведь даже не обращала внимания, что не видела во дворце детей наложниц. Все верно — их не было.

Гаар вернулась на кровать, уселась совсем рядом:

— Наложниц стерилизуют. Так что, у тебя нет даже шанса.

Я опустила голову, какое-то время теребила в ледяных пальцах край пояса. Я будто почувствовала себя больной, уставшей. Будто меня подменили в единый миг. Но тут же вспомнила странную фразу, оброненную тогда Огденом в медблоке. О том, что меня запретили стерилизовать. Паук говорил тогда об особом отношении… Которое сегодня есть, а завтра нет… Но, выходит… оно все еще есть? Или он по обыкновению врал? Или не врал? Врать Тимону тогда не было никакого смысла…

Я порывисто повернулась к Гаар:

— Я, кажется, нет.

— Что? — та ничего не поняла.

Я покачала головой, с трудом сдерживая улыбку:

— Меня не стерилизовали. Я почти уверена. Я даже надеюсь…

Гаар фыркнула, перебив:

— С чего ты это взяла? Во-первых, ты долго лежала в медблоке без сознания. Они могли сделать, что угодно. И никто бы тебе не докладывал. А, во-вторых… — Гаар осеклась, замолчала.

— Что, во-вторых?

Она покачала головой, посмотрела мне прямо в глаза:

— Я даже представить боюсь, что они сделают, если в тебе каким-то чудом будет дитя.

В горле мгновенно пересохло. Я с трудом сглотнула:

— Что?

Гаар вновь покачала головой:

— Думаю, нам лучше об этом не думать. Просто не думать. Это нас не касается.

Я опустила голову, обхватила себя руками. Меня будто лихорадило.

— В последние дни мне кажется… — голос был едва различим, — что со мной что-то не так.

Я замолчала, слушая, как Гаар шумно вздохнула. Снова и снова. Наконец, она тронула меня за руку:

— Я надеюсь, это лишь глупая шутка?

Я подняла голову:

— Уже сама не знаю.

Гаар побледнела. Повертела глазами, будто соображала. Решительно поднялась:

— Пойдем.

Я нахмурилась:

— Куда?

— В медблок.

Она взяла меня за руку и подняла рывком. Я отдернула руку, спрятала за спиной:

— Я никуда не пойду. Я не сумасшедшая.

— Нужно просто убедиться, что ты все придумала.

Я инстинктивно попятилась:

— А если нет?

Гаар казалась перепуганной:

— Тогда тем более надо идти. Если узнают, что ты знала и скрыла… Что я знала и скрыла… — Она покачала головой: — Будет только хуже. Поверь, Лелия, будет только хуже. Ты сильно пострадаешь. Рано или поздно все всё узнают.

Я вновь отступила на шаг, холодея:

— Я не пойду.

Гаар опустила голову:

— Прости, но тогда пойду я. Не могу не пойти. Ради тебя. — Она помедлила, казалось, ей было чудовищно стыдно за эти слова. Сиурка порывисто кинулась мне на шею, обняла, стискивая изо всех сил: — Но будет стократ лучше, если ты придешь сама. Умоляю, во имя Нмаана, послушай меня. Подумай о себе.

Казалось, меня заключили в самую сердцевину ледяной глыбы. Сковывая нестерпимым холодом, оглушая. А вокруг рушился мир. Я будто видела сквозь кристальную толщу размазанные цветные пятна и слышала далекие вибрации отголосков шума. Настойчивые слова Гаар прошивали виски, словно пули, одна за одной. Она была права. Как бы я не пыталась оправдаться — она была права. Я должна идти в медблок.

Наконец, я решительно кивнула и пошла к двери, теперь отчаянно надеясь только на то, чтобы мне не пришлось жертвовать крошечной жизнью. Я этого не вынесу.

Я села на кушетке, от страха поджимая ноги. Тимон вытянул из анализатора длинную белую ленту, заполненную непонятными знаками:

— Сиди здесь.

Я умирала от ужаса и неизвестности. Медблок теперь и без того вызывал у меня самые отвратительные ассоциации. Тишина и этот стерильный запах. Казалось, здешний воздух при вдыхании обеззараживает и убивает все внутри. Плохое, хорошее, живое… Остается только неприятная скрипящая чистота.

Я мучительно прислушивалась, будто это могло помочь проникнуть в мысли вальдорца-полукровки. Что он читал на этой проклятой ленте? Я чувствовала себя как на суде. Будто вот-вот вынесут приговор. Конечности заледенели, круглая лампа, похожая на глаза огромного паука, невыносимо светила в лицо. Аж наворачивались слезы. Или это вовсе не от яркого света… Я обхватила себя руками и раскачивалась вперед-назад, чтобы унять дрожь в теле.