Я все же не выдержала. Слезла с кушетки, подошла к двери, за которой исчез медик:

— Что там, господин Тимон?

Ответа не последовало. Я боялась заглянуть внутрь, мне никто не разрешал. Слышала лишь звуки. Шорохи, шаги, писк приборов. Но биение моего сердца перекрывало их все.

— Я велел тебе оставаться на кушетке. Вернись на место. Впрочем…

Я уже направилась обратно, но медик вышел, ухватил меня за руку повыше локтя и подтолкнул к противоположной двери. Той самой, за которой я много времени провела «растением». Я услышала писк замка. Порывисто развернулась и инстинктивно коснулась закрывшейся створки ладонями.

Он меня запер.

Теперь стало еще хуже. Я сжалась, обхватила себя руками, вцепившись в платье, тянула так сильно, будто хотела разорвать. Ходила вдоль белой стены вперед-назад, не находя себе места, не в силах присесть. Меня мелко бесконтрольно трясло. Неизвестность — худшая из пыток. Неизвестность пожирает изнутри, как прожорливый червь сердцевину плода. Остается лишь пустота, заключенная в тонкую кожуру. Я казалась себе хрупкой, как тончайшее дутое стекло.

Чем больше проходило времени, тем сильнее я укреплялась в мысли, что мои подозрения были не напрасны. Или, я подлежала наказанию уже за одну только эту мысль? Что посмела вообразить подобное? Я вспоминала блеклые глаза управляющего и лишь еще больше уверялась в этой догадке. Зря я послушалась Гаар. Но она сумела убедить меня, напугать… Я будто перестала соображать. Но теперь было слишком поздно. Что же я наделала!

Теперь управляющий получит повод. Он не упустит возможности избавиться от меня. Какой бы результат не озвучил Тимон. Кажется, паук победил. Вот так просто. Будто пришиб щелчком пальцев беспомощную муху.

Дверь щелкнула и отворилась. Я вздрогнула всем телом от этого неожиданного звука. Испуганно обернулась и застыла, будто парализованная. Трудно было бы описать, что выражало лицо паука, который показался в проеме. Пожалуй, разом на нем отражалось буквально все: от сомнения и страха до превосходства и полного умиротворения. Он представлялся мне сейчас необыкновенно уродливым.

— Иди за мной.

Я инстинктивно попятилась, будто хотела сбежать. Но бежать было некуда. Позади меня находились лишь больничные койки и череда узких окон. И если я каким-то чудом выпрыгну в окно — меня просто поймают в саду. Не более того. Лишь в этом вся разница.

Казалось, управляющий читал все эти сомнения на моем лице. Его — украшала тонкая дуга. Уголками вверх. Будто старательно, с нажимом, выведенная карандашом. В глазах с десятком зрачков плясали лукавые искры. Он наслаждался моей беспомощностью, моим страхом. Поправил полу зеленой мантии:

— Иди за мной. Или потащат силой.

Огден направился к выходу, и мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

Когда мы вышли из медблока, я увидела за своей спиной зеленые куртки охраны. Мы двинулись по галерее, но я не чувствовала ног. Казалось, кости и суставы размякли, сгибались под тяжестью тела. С каждым шагом представлялось, что голени гнутся пополам. Меня буквально тошнило от страха. И от духов управляющего.

Я видела перед собой зеленую спину с мягким обрисом плеч. Жидкие блеклые волосы взлетали при каждом шаге, как тенета. В бликах света просматривалась глянцевая розовая лысина. Даже его походка была мягкой и вкрадчивой, будто паук ступал сначала на носок, и только потом переносил вес на пятку. Теперь мне казалось, что именно так ходят подхалимы.

А я думала о том, что будь у меня нож, я бы, не задумываясь, воткнула острие в его спину. Может, не один раз.

Мы спустились по узкой лестнице для рабов, миновали холл и вышли в сад. Меня окутал до боли знакомый разогретый аромат бондисанов. Солнце слепило, ласкало кожу. Кварцевая крошка хрустела под ногами. Чем дальше мы удалялись от дворца, тем сильнее меня охватывала паника.

Огден меня продает.

От этой мысли хотелось умереть. Я беспомощно оглядывалась, будто пыталась уцепиться за сам воздух. Но спасения не было. Мы углублялись все дальше и дальше в сад, в сторону ворот. Шли по дорожке между садовыми павильонами — приземистыми строениями из белого мрамора.

Паук остановился перед дверью одного из них, вошел. Мне ничего не оставалось, кроме как идти следом. В спину уже подталкивала охрана. Мы пересекли разрезанное широкими окнами пространство и остановились у другой двери. Огден помедлил. Обернулся, глядя на меня. Чего он хотел? Убедиться, что я умираю от страха? Кажется, он убедился, потому что на его лице скользнуло едва заметное удовлетворение.

За новой дверью оказалась узкая лестница, ведущая в темноту. По мере того, как мы спускались, разгорались длинные тонкие лампы вдоль стен. Я вздрагивала от каждой новой вспышки. Просто перебирала ногами, уже не пытаясь понять, куда меня ведут. Просто шла, считала шаги, чтобы не сойти с ума от страха. Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять… Мы вновь поднимались и спускались. Я считала ступени. Я считала удары собственного сердца.

Наконец, открылась очередная дверь, скорее похожая просто на кусок стены. К моему удивлению, мы вышли в дворцовую галерею. Я даже не поверила глазам. Еще пара поворотов, и мы оказались перед дверью в мою комнату.

Огден торжествующе смотрел на меня, даже хмыкнул. Открыл, проведя пальцем по полочке ключа, и втолкнул меня внутрь. В отдалении Мира согнулась в поклоне. Паук бросил на ее беглый взгляд, пренебрежительно махнул рукой:

— Выйди вон.

Та поспешила исполнить приказание.