Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые» [Микоян, 8].

Но плачь, не плачь, а слезами горю не поможешь. Связи как не было, так и нет и надо что-то делать.

«Главным тогда было восстановить связь. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдет Кулик — это Сталин предложил, потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову» [Микоян, 8].

Как в старые добрые времена до изобретения электросвязи послали курьеров, да не каких-нибудь там полковников, и не генералов даже, а маршалов Советского Союза самолично (видимо на людей в меньших званиях уже не полагались) ехать и разыскивать свои, сражающиеся без всякого руководства войска.

Кто же виноват в отсутствии связи с Западным фронтом. Вот показания генерала Павлова Д.Г. на допросе 7.07.41:

«Вопрос: Вы приняли все меры, чтобы обеспечить армии радиостанциями?

Ответ: Да, все меры на этот счет мною были приняты. Когда в первый день боя Кузнецов позвонил мне и просил прислать радиостанцию, так как имевшиеся у него три были разбиты, я затребовал их из Москвы самолетом. Москва сначала не отвечала, а после повторных моих требований ответила, что выслала 18 радиостанций, но до дня моего ареста эти радиостанции получены не были» [1, т.2, док.630].

Высылались ли Павлову 18 радиостанций, а если да, то куда они делись, никто не знает.

А как тогда, извините за утрирование, вообще о начале войны в Москве узнали? Ведь существует мнение на самом высоком уровне, что всю связь уничтожили диверсанты.

«Вернувшись с С. К. Тимошенко в Наркомат обороны, мы выяснили, что перед рассветом 22 июня во всех западных приграничных округах была нарушена проводная связь с войсками и штабы округов и армий не имели возможности быстро передать свои распоряжения. Заброшенные ранее немцами на нашу территорию диверсионные группы в ряде мест разрушили проволочную связь. Они убивали делегатов связи, нападали на командиров. Радио средствами, как я уже говорил, значительная часть войск приграничных округов не была обеспечена. Поэтому связь с войсками осуществлялась по воздушно-проволочным средствам связи» [Жуков, 6, т.1, с.266].

Но оказывается, связи не было не везде.

«С самых первых дней войны связь с нашей армией практически отсутствовала. И произошло это не в результате операций немецких десантно-диверсионных групп, как заявляли впоследствии, а по причине привычной русской неразберихи. Исключения составили военно-морской флот, пограничники и несколько отдельных бронетанковых частей… Когда Сталин понял, что его войска отступают без боя, он испытал моменты и глубокой подавленности, и безумной ярости. «От чего это беспорядочное бегство? Почему военные не в курсе ситуации? — не переставал повторять он. — Берия имеет связь с каждым пограничным постом, а военные потеряли контакт с фронтовыми штабами». «Ответ прост, объяснял мой отец, который хотел смягчить ситуацию, — пограничные посты, в отличие от штабов, оборудованы ультрасовременной радиотехникой» [Берия, 4, с.96].

Итак, пограничники и моряки связь имеют и немедленно информируют Москву о начале вторжения и налетах на военно-морские базы. Правда, не совсем понятно, при чем тут «привычная русская неразбериха», или в погранвойсках и на флоте не русские служат? Но как бы там ни было, но пограничники были сметены первыми, а моряки в силу своей специфики могли информировать только о действиях на морях, что было не так актуально. Так неужели никто не информировал о продвижении немцев по нашей территории?

«Не виной, а бедой нашей являлось то, что не всегда мы располагали достаточно подробными данными о положении своих войск. Впрочем, не легче доставались и данные о противнике. К каким только ухищрениям не приходилось прибегать! Помню, однажды нам никак не удавалось установить положение сторон на одном из участков Западного фронта. Линии боевой связи оказались поврежденными. Тогда кто-то из операторов решил позвонить по обычному телефону в один из сельсоветов интересующего нас района. На его звонок отозвался председатель сельсовета. Спрашиваем: есть ли в селе наши войска? Отвечает, что нет. А немцы? Оказывается, и немцев нет, но они заняли ближние деревни — председатель назвал, какие именно. В итоге на оперативных картах появилось вполне достоверное, как потом подтвердилось, положение сторон в данном районе. Мы и в последующем, когда было туго, практиковали такой способ уточнения обстановки. В необходимых случаях запрашивали райкомы, райисполкомы, сельсоветы и почти всегда получали от них нужную информацию» [Штеменко, 12, с.21].

Но часто и сами связисты, по собственной инициативе сообщали нужную информацию. Вот, например, как со слов тогдашнего наркома связи Пересыпкина И.Т. узнали в Москве о занятии немцами Пинска.

«В последние дни июня 1941 г. в Наркомат связи позвонила дежурная телефонистка МТС белорусского города Пинск и срывающимся от волнения голосом сообщила: «Товарищи! Наши войска оставили город. На улице появились танки с белыми крестами. Вижу их в окно. Никого из наших начальников нет. Что мне делать?» И это не единичный случай» [Пересыпкин, 11, с.64].

22 июня, воскресенье, время 21:10

г. Барановичи, резервный штаб округа.

— Что? — меня вводит в ступор взгляд потрясающе ярких серых глаз девушки-сержанта. Младшего сержанта. Младшего сержанта связи. Это я в одну из комнат узла связи зашёл, с круглосуточно работающей и очень мощной радиостанцией. Что-то я совсем туплю, вспоминаю, куда пришёл и зачем.

— Геката на связь вышла, товарищ генерал армии, — очередная лазерная вспышка серых глаз выводит меня из ступора. Эта девушка действует на меня, как будто нашла во мне кнопку «Вкл/Выкл». Полыхнула раз — выключила, полыхнула второй — включила.

«Геката» на связь вышла! — доходит до меня окончательно. Зашёл, чтобы узнать, как там с глушением мейд ин вермахт. И сразу офигительная новость. Надо было раньше зайти.

— Будете говорить, товарищ генерал армии? — и опять глазами фьють-фьють! На этот раз держусь, хотя не без труда.

— Да.

— Мне выйти?

Не хочется мне, чтобы она уходила, но так положено. К тому же я часто матерюсь, особенно со своими любимчиками. Как-то неосознанно это стало особым знаком расположения моего превосходительства. Киваю. Не надо ей слышать моих переговоров по многим причинам.