Вместо того чтобы продолжать бездумно давить многоэшелонированную оборону на Ашмянской возвышенности, 8-ой корпус вермахта скользнул вниз, вдоль литовско-белорусской границы в сторону высоты 240. Не было никакого понтонного моста через реку, поэтому его и не заметили. Немцы выбрали самое мелкое место и ночью засыпали его гравием, камнями и просто грунтом. Так что и пехота могла пройти по колено в воде. И следующей ночью перешли.

Никитину пришлось скинуть со своей стороны игрового поля две фигурки. Один батальон, принявший на себя неожиданный ночной фланговый удар, был уничтожен полностью. Второй, разворачивающися уже под огнём, сильно потрёпанный, отступил. Никитин тут же вывел его на переформирование, а 8-ой армейский корпус вермахта наткнулся на мощный узел обороны вокруг высоты 240.

Добить второй батальон немцы не успели.

— Корпусной артиллерии огонь! — командует Никитин, успокоившийся после разговора с обожаемым атаманом.

Тяжёлые 203-миллиметровые гаубицы, каждый снаряд которых весит центнер, являются стратегическим ресурсом любого соединения. Их залпы совместно с рокотом полутора дюжин дивизионной артиллерии, обычных 76-мм пушек, враз отрезвляют наступающих немцев.

Возникает напряжённая пауза, во время которой остатки второго батальона заменяются резервной частью. Немцы почему-то резко останавливаются. Опять-таки только по истечении пары месяцев советское командование получило опыт и более глубокое знание противника. Немцы никогда не наступали на том участке фронта, где замечено присутствие корпусной артиллерии.

Бой не кончается. Стихнув на поверхности, он разгорается в небе. Через пару дней это станет привычным. Прилетают юнкерсы и начинают бомбить, вокруг летает «горбач» (самолёт-разведчик), вынюхивая, откуда били тяжёлые гаубицы. Через минуту их всех вычищает свора ишачков и чаек, которая, успев уронить на землю один-два лаптёжника, сцепляется со стаей мессеров.

Сценарий с разной степенью успешности пытаются менять в свою пользу обе стороны. Сегодня это удаётся ребятам Копца. Эскадрилья ишачков паслась неподалёку, прячась на фоне лесов. Когда бой эскадрильи чаек с восемнадцатью мессерами разгорается и смещается в нашу сторону, в пылу преследования асы люфтваффе пропускают удар сзади. Пришлось платить двумя самолётами, сразу сравнявшими счёт. Кого-то ещё успевают взять на таран, только после этого мессеры уходят вверх и затем к себе домой. Драться в меньшинстве сумасшедших среди них нет. Счёт 3:3 в нашу пользу. В нашу, потому что есть один уцелевший лётчик. И такой результат, с учётом мастерства опытных асов люфтваффе, для наших ВВС очень хорош. Жестоко звучит, но размен нашего молодого лётчика с налётом хорошо в тридцать-сорок часов на аса с двухлетним опытом и счётом в пару десятков сбитых самолётов это покупка золотого царского червонца за один советский рубль.

На следующий день, когда 11 авиадивизия потеряла сразу пять самолётов, у Никитина происходит неприятный разговор с комдивом.

— Иван Семёныч, ты меня скоро совсем без крыльев оставишь. Я уже полутора эскадрилий лишился, — голос полковника мрачен.

— А шо я могу сделать, Пётр Иваныч? — характерно гэкая, спрашивает Никитин. — Мои танки не летают. Не будете летать, меня затопчут.

— Запроси подкреплений…

Это командарм сделать мог. Он звонит Копцу, тот Рычагову, сгребающему себе все ресурсы, и ставит перед фактом: пришло время делиться. Рычагов энтузиазма не проявляет.

— Иваныч, я зелёных новичков в бой бросать не буду, — сказать так командующему ВВС он мог не только по старой памяти начальника главупра ВВС РККА. Он напрямую подчинялся Павлову, а не Копцу.

Пришлось Копцу звонить Павлову, а уж тот говорит с Рычаговым.

— Паша, давай так, — говорит генерал своенравному подчнённому, — ты возьми, у кого хочешь, трёх самых опытных пилотов. Запрещаю тебе забирать только командиров полка и выше. Комэсков можешь брать. Сформируй три эскадрильи с ними…

— Дмитрий Григорич, на это месяца три надо! — стонет Рычагов.

— Три месяца вбей в три дня, — Павлов голоса не повышает, но тон твёрже стали, — война идёт, Паша. И не перебивай, я тебе дело говорю…

— Сформируешь три эскадрильи из самых лучших. Это у тебя будет выпускной класс. Ты ж сам знаешь, пока лётчик не побывает в реальном бою, он не лётчик. Пятнадцать минут боя неделю обучения заменят. Да, будут потери. Но будут и победы. И ты в итоге получишь опытных асов. Пусть даже из трёх эскадрилий останется одна. Но это будет эскадрилья экстра-класса, понимаешь? Со звёздочками на каждом борту.

Рычагов молчит, переваривая, в общем-то, тривиальные аргументы. Он просто не смотрел на дело под таким углом…

— Да, да, — подтверждает его размышления Павлов, — относись к этому, как к форме обучения. Ротируй своих ребят, пусть перенимают опыт друг у друга. Организуйте съёмки воздушных боёв. И с земли и с воздуха.

— Самолётов мало, — бурчит Рычагов и Павлов на том конце провода понимает, что дожал своего любимца Пашку. Надо же, такая возможность обкатывать своих парней в реальном бою, а он упирается.

— Так та ремонтная группа с авиазавода работает ведь? Они ж по тридцать движков в неделю делают.

— Ну… да, делают, — признаёт Рычагов, — там моторесурс процентов в восемьдесят, конечно…

— Вот и славно. А самолёты ещё будут, не волнуйся. Я ж тебе три десятка наших, но трофейных подбросил? Забыл уже, гад неблагодарный!

Рычагов смеётся, слегка смущённый, а Павлов заканчивает.

— Жёстко проинструктируй своих. Схваток с мессерами избегать всеми силами. Только с большим численным перевесом и если деваться некуда. Никитину на мессеры наплевать, ему бомбардировщики досаждают. Вот пусть твои ребята на лаптёжниках и тренируются.