– Ничего мы не натворили, – пробурчал Гуткин. Но Фаину Моисеевну было не провести.

– Колитесь, быстро, чем занимались? – пристала она, как репейник.

Скрывать свою самодеятельность доктора не стали и рассказали все, как есть.

Левина, глядя на них, выразительно покрутила пальцем у виска.

– Больного надо было на операционный стол и абсцесс дренировать, – сообщила она. – А не свечки в жопу пихать. Крыша у кого-то едет полным ходом.

– Хватит об этом, – закрыл тему Гуткин. – Сеня нам обещает быстрое улучшение состояния, вот к вечеру и поглядим, что и как. Если на самом деле больному станет лучше, тогда и об оперативном лечении можно подумать.

– Ну, я тогда пойду, – Коган кряхтя поднялся со стула. – Ближе к четырем часам позвоню, узнаю, как тут у вас дела.

– Иди, иди, нам тут работать надо, – сообщил Гуткин и обратился к своим подчиненным. – Вы тоже, давайте на обход. Завтра у нас на операцию планируется трое больных, обратите внимание на их состояние, чтобы комар носа не подточил, а не как в прошлый раз.

Рабочий день сегодня врачам урологического отделения казалось, длится намного дольше, чем обычно. Доктор Гуткин, после обеда то и дело смотрел на часы, в чем ранее никогда не был замечен. Но ему в какой-то мере, было проще. У себя в кабинете он мог не скрывать своей нервозности. Зато в ординаторской доктора Крейман и Левина, обсуждая больных, то и дело в мыслях возвращались к пациенту лежащему в отдельной палате.

Ближе к трем часам дня Крейман не вытерпел.

– Пойду, гляну, как там Орлов себя имеет, – С этими словами он вышел из ординаторской.

– Наконец, съе. л, – облегченно вздохнула Фаина Моисеевна, – Хоть курну спокойно, без комментариев о вреде табака.

Открыв пачку Казбека, лежащую на столе, женщина прикурила папиросу от зажигалки, сделанной из крупнокалиберной гильзы – подарка одного из спасенных ей фронтовика.

Задумчиво выпуская дымные кольца в воздух, и стряхивая пепел в пепельницу, она мысленно ругала Гуткина за прогиб перед главным врачом, не сомневаясь, что сегодня урологическое отделение вновь увеличит статистику смертей. Что, конечно, не радовало.

Направляясь в палату, Григорий Борухович особо не дергался. Нет, конечно, смерть больного всегда трагедия. Но доктор Крейман работал далеко не первый год иуже не так остро переживал такие моменты, как в начале карьеры.

И все равно, каждый раз шел в палату с жутким ощущением беспомощности и вины, охватывающими его в моменты, когда он ничем не мог помочь, своим больным.

Когда врач зашел в палату, первое, что привлекло его внимание, были широко раскрытые глаза пациента, уставившиеся в потолок.

– Умер! – холодным душем посетила его неожиданная мысль.

В это время больной повернул голову, и на докторе Креймана внимательно сконцентрировался его взгляд.

– Кхм, – кашлянул врач, приходя в себя. – Как вы себя чувствуете, Дмитрий Сергеевич?

– Знаете, доктор, вроде бы мне немного полегчало, – слабым голосом отозвался больной. – Честно сказать, меня только недавно разбудила медсестра, когда снимала капельницу.

Прикоснувшись тыльной стороной ладони ко лбу пациента, Крейман понял, что температура у того снизилась и, похоже, находится в пределах нормы.

– Сейчас я вернусь, – заверил он больного. – Только Рива- Роччи возьму, надо бы вам артериальное давление измерить.

Чуть ли не бегом возвращаясь на пост, чтобы взять аппарат, мысленно он задавался вопросом.

– Могла ли одна единственная свечка с антибиотиком так резко улучшить состояние больного?

Весь его опыт врача с двадцатилетним стажем восставал против такого предположения. Но другого объяснения на данный момент у него не имелось.

Второй день моей практики почти зеркально повторял первый, до обеда я работал в блоке дистилляции, таскал бутыли с водой. Помогал грузить готовые растворы на каталки, в общем, использовался в основном, как грузчик.

После обеда мне всунули в руки лентяйку, ведро с надписью красной краской «дистилляторная», банку с осветленным раствором хлорной извести и приказали мыть пол отсюда и до конца рабочего дня.

В районе четырех часов, когда я планировал закончить мытье, в дистилляторную зашел Коган.

Я с упреком глянул на его запыленные полуботинки, намекая, что неплохо бы, для начала вытереть их о тряпку у порога. Но провизор не обратил не малейшего внимания на мои гримасы.

– Гребнев, заканчивай с уборкой, вымой руки и идем со мной, – скомандовал он.

Передав инструментарий подоспевшей санитарке, я снял технический синий халат. Тщательно вымыл руки и надел свой белый халат с вышитыми инициалами.

– Наконец-то, – буркнул Соломон Израилевич и похромал в сторону своего кабинета.

Я послушно следовал за ним, гадая, что услышу на этот раз.

В кабинете, усевшись за свой стол, Коган предложил мне тоже приземлиться на стул и почти сразу сообщил:

– Могу обрадовать вас, молодой человек, наши свечи показали себя эффективным средством при определенных заболеваниях.