С высоты девятого этажа открывается изумительный вид на Сперанск, точней на то, что осталось от Сперанска. Я протираю, собираю и разбираю пистолет, так горячо любимый ментами «Макаров» слился с моей рукой, стал единым целым, металлической частью моего тела.

Мощный. Надежный. Быстрее, чем нож достать.

Машины едут сплошным потоком по двухполосной улице, свет фонарей даже на этой высоте слепит меня. Грубый город, грубый век. В мире так полно всякого дерьма, но воняет почему-то только от меня. Граненый стакан одиноко стоит с рядом лежащими письмами на столе, а там, на полу много осколков стекла от бутылки с водкой. Нельзя залпом. Нельзя мешать. Слишком много «нельзя!» для одного человека в погонах. Слишком.

И вообще, почему мы сами себе что-либо запрещаем? Заковываем себя в цепи приличия и сраного этикета, который никому, кроме тебя самого, нафиг не сдался? Ну, то есть хорошо конечно, что ты не макака деревенская, умеешь ложку с вилкой держать, не хамишь, не плюёшь на тротуар, кнопки в лифтах не жгёшь. Но ведь другие так делают, и их совершенно не колышет твоё культурное мнение по данному вопросу, им так легче жить.

Совесть не щадит никого. Но многих она просто не мучает.

Емкость магазина пистолета «Макарова» всего восемь патронов. При попадании в мягкие ткани пуля остается там, создавая обильное внутреннее кровотечение и делая красное месиво. А если она попадет в кость… Кто-нибудь видел, как гниёт живой человек? Стопроцентный вариант.

Я же ведь собственными руками все погубил, все разрушил. Я же ведь столько раз в голове вертел картинку счастливой идеальной семьи. Я представлял себе двухэтажный домик где-нибудь за чертой города, полисадник, запах свежескошенной травы, книжные полки, камин… Мы бы сидели возле этого самого камина прямо на полу рядом, слушали, как тлеют головешки, как бегают язычки огня по дровам, пили бы вино из французских бокалов и смотрели бы друг на друга. Так бы и было, именно так. Но я изменил ей.

Простая интрижка на один разик. Всего один, да и то на корпоративе. Все оговорено заранее: без обязательств. Ира не знала об этом и вряд ли бы узнала. Но такие вещи нутром чувствуются, а на этой кухне основательно пустил корни запах предательства и лжи.

Допросы. Упреки. Каждый раз, каждый день, как только я приходил после работы. Меня это убивало, любого бы убило. Столько раз мы ругались, били чашки об кафель, но потом я узнал, что она беременна. Охренеть, как я был счастлив! И все вроде бы опять стало на свои места: любящая семья, уже не такая маленькая семья. Авария все уничтожила. Мир уничтожила. Картинку в моей голове уничтожила. Меня уничтожила. Душу мою, все во что верил, на что молился каждый день.

«Одеваясь, в зеркале прихожей каждый день я замечаю комнату, в которую уже не заходил около полугода…» Я в детской, в комнате, которая должна была стать всем для меня, подарившая мне надежду на то, что мир не такой уж и ужасный, что хотя бы у меня должен быть свой, счастливый финал, и всё отнявшая. Маленький теннисный мячик вычеркнул меня из жизни, стёр ластиком живую точку в пространстве. Не так я себе это представлял, совсем не так.

Семью убивает быт, людей убивает надежда. Но история еще не закончена. Достаточно лишь взвести курок и стать лишь единицей, черточкой в статистике.

Ты, спасая Тесея, ему подарила клубок.

Мой мир – лабиринт Минотавра, Расея, лубок,

лишь состоящий из запаха пресного сруба,

что античертёж, стёртый грифель, разбитая туба,

и свои ноги в песок по чуть-чуть разувая,

будь аккуратней, на пляже нет мола, лишь свая.

Там говорят только стихами.

– Итак, первый и третий угол, у вас пересвет, ребят! Сделайте что – нибудь!

– Сейчас-сейчас! Секунду…Ага, вот так?

– Отлично. Так, а почему у камеры горизонт завален?

– Погоди, Степаныч! Сейчас кофе допью…

– Какое нахрен кофе! У нас один час на съемку, ты что сдурел, баран?!

– Даже и минуты расслабиться нельзя…

– Так, Егор Кириллович, – наконец-то их главный обратился ко мне. Забавно, возле меня то и дело снуют какие-то люди, хотя я даже не заслужил такого внимание к себе. Как же жарко светят эти треклятые софиты. Люди с телевидения суетятся в своих спецовках, разматывают какие-то кабели, крутят окуляры у массивных видеокамер, а на них всех со своего постамента ругается жирный бородатый дятел, которого все зовут иногда режиссером, а иногда Степанычем. Он то ко мне и обратился.

– Егор Кириллович, вы знаете, что такое интервью?

– Это когда один человек задает вопросы, а другой на них отвечает. Дураков нет.

– Извините, я просто хотел убедиться. Тогда я юлить не буду, и сразу же скажу, что нас ожидает. Мы снимаем передачу, документальное кино, если хотите, и ваши ответы на поставленные нами вопросы очень бы помогли. Сначала мы зададим вам общие вопросы, а потом мы будем говорить уже по теме непосредственно. Итак, вы можете нам помочь?

– А у меня что, есть выбор?