Шрифт:
Сейчас бы капельку веселья!
Но вино тоже подойдёт.
Мэт звякнул своим бокалом о мой и сказал то, что я ждала и боялась услышать весь вечер:
— За нас.
Глоток…
Он распустил галстук, бросил на кресло, расстегнул верхние пуговицы рубашки… И на этом остановился. С наслаждением повёл шеей.
Дыши, сказала я себе. И сделала второй глоток, побольше.
Щелчок пальцев — суб-кольцо отозвалось короткой вспышкой, — и из ящика полилась негромкая мелодия. Стеклянная вставка замигала огоньками.
— В бар встроен музыкальный автомат, представляешь? Этой штуке место в музее.
И песня звучала старая. Грудной, чуть надтреснутый женский голос пел о большой любви и звёздах в ночи над городом.
— За любовь и звёзды.
Мэт отпил и поставил на стол свой бокал, потом мой. Положил мои руки себе на плечи.
— Под эту музыку нужно танцевать.
Всё-таки условности — великое благо. Его объятья в прихожей смутили меня, если не сказать испугали. Но стоило назвать объятья танцем, и страх ушёл.
Мы танцевали, почти как в клубе, только сейчас под моими ладонями был не плотный пиджачный твид, а хлопок, шелковистый от примеси субстантов, и такой тонкий, что я ощущала тепло и гладкость кожи моего партнёра, упругую крепость его мускулов. И это было приятно.
— Всё-таки старые песни удивительно мелодичны, — заметил Мэт. — И Гранле был редкий мелодист.
Гранле-младший. Внук надуйского короля вальсов.
— Ты знаешь, что он был безответно влюблён в Дину Карар?
Актриса и певица. Самая яркая звезда середины нашего столетия.
— Она вышла замуж за миллионера Плойзиуса, и в честь свадьбы Гранле преподнёс ей в подарок новую песню "Все звёзды гаснут".
— Жестоко, — сказала я.
— Он сел за рояль, исполнил своё сочинение, а потом сжёг инструмент вместе с нотами. Один импульс зла — и бах!
— Серьёзно?
— Дина Карар писала об этом в своих мемуарах. Те, кто слышал песню, назвали её гениальной. Дина просила восстановить ноты, но Гранле отказался.
— Ты читал мемуары Дины Карар?
— Я полон сюрпризов, — глаза Мэта озорно блеснули.
А в сумрачной комнате звучал голос угасшей звезды:
Я так тебя ждала,
и ты пришёл,
Среди пустынных дней
меня нашёл,
И я тебя узнала
в тот же час,
И ночь своим плащом
укрыла нас…
Сейчас я ощущала всё гораздо волнительней и ярче, чем в клубе. Невесомые поцелуи на лице и шее, давление ладоней, скользящих от талии к лопаткам и обратно. Под кожей разливалось тепло, тягучее и сладкое, как мёд, и я перестала понимать, чего боялась.
Наши губы встретились. Мэт целовал не спеша, чуть покачивая меня в такт мелодии, и я закрыла глаза, растворяясь в блаженной истоме. Под веками пульсировала тьма, я падала и парила, замирая в невесомости, уступала и тянулась навстречу. Открывалась, отдавалась поцелуям, которые становились всё смелее и глубже. Что-то случилось с чувством равновесия, и я обвила руками шею Мэта, потому что боялась не устоять на ногах.
С тихим стрёкотом раскрылся замочек у меня на спине. Музыка ещё звучала, и пальцы Мэта пробежали по обнажённой коже, как по струнам. Одно воздушное касание — но меня прострелило разрядом удовольствия, как будто сорвало пробку с тщательно закупоренного сосуда. Тело выгнулось само, вплотную прижимаясь к Мэту, а он вдруг прихватил зубами мою нижнюю губу.
И всё завертелось.
Моё платье полетело в изножье кровати, его рубашка в изголовье, зелёное покрывало — на пол. Были прохладные простыни, горячий Мэт и половодье новых ощущений. Непривычных и в то же время таких естественных. Не страшно, не стыдно, а хорошо… Я и не думала, что так бывает, со мной точно нет. Я пыталась сказать об этом, не знаю зачем, но слова сгорали в огне наших поцелуев.
Кажется, Мэт не слишком поверил в мою опытность, потому что поначалу был очень осторожен. А потом… Тьма и свет понесли нас, мы летели на качелях ночи всё выше, над огнями города до самых звёзд, и Мэт вдруг выдохнул: "У тебя звёзды в глазах!.."
Глава 5. Утро
В пепельном сумраке комната казалась миражом. Смутные очертания шкафа и двери в ванную. Пещерный зев прихожей. На тумбочке — тёмное пятно хронометра с болотными огнями часов и минут.
Сознание ещё пребывало в полусне, голова гудела, свинцовые веки норовили сомкнуться вновь. И что меня разбудило — в такую-то рань?..
Неожиданно цифры на табло обрели чёткость.
Ничего себе рань — десятый час!
Но почему так темно?
С трудом перевернулась на другой бок, чтобы посмотреть в окно. Взгляд упал на вторую тумбочку с таким же хронометром — и меня словно молнией прошило! Увиделось: вот я устраиваю голову на груди Мэта, улыбаясь мысли, до чего уютно, оказывается, засыпать в мужских объятьях. Смотрю сквозь ресницы, как свечение из окна серебрит надпись "Ариго" на ярлычке под воротом его рубашки, как рассеянно мерцают цифры сквозь тонкую ткань.