Я инстинктивно дёрнулась раньше, чем он умолк, и поняла, что меня держат за талию — бережно, но крепко.

— Я чем-то обидел тебя? Нет? Но ты прячешь глаза… Ты связана какими-то обязательствами? Кого-то боишься? Если тут замешан криминал…

О магические предки!

— Нет! Просто я…

Глупая ветреная сильфида, которая запуталась в своих страхах и желаниях, заблудилась в разнице менталитетов.

— Мэт, я знаю, как это выглядит. Бессмысленно уверять, что я не такая, какой ты меня считаешь…

— А какой я тебя считаю? — тихо-тихо.

Я набрала в грудь воздуха.

Нет, не могу!

— Необычной? — подсказал Мэт. — Интригующей… Трогательной… Нежной… Желанной…

С каждым словом его дыхание врывалось мне в рот, и губы касались моих губ — упруго, горячо. Это было неправильно, но так хорошо, что не хотелось думать и возражать, сердце вязло в этих прикосновениях и этих словах, как муха в паутине.

Он притянул меня ближе, обнял крепче. Обнимать он умел — уютно, надёжно. И целовать — так, что ноги слабели и мысли разлетались из головы с лёгкостью мыльных пузырей. Остались только ощущения: тепло, доверие, нежность, от которой хотелось забыть прошлое и не думать о будущем…

Настоящее напомнило о себе сварливым окриком:

— А ну прекратите, охальники! Совсем стыд потеряли!

На тротуаре стояла завитая старуха в клетчатом пальто и лаковых туфлях с серебристыми пряжками, потрясая в воздухе толстой чёрной тростью.

Меня окатило жаром. Не тем, от которого сладко кружится голова, а тем, от которого земля горит под пятками. Но Мэт не разжимал рук, и я застыла, понимая, что всё равно не вырвусь.

— Я вызову полицию! — клекотала старуха.

Если она о полиции нравов — такой не существует уже лет сорок, это даже я знала.

Мэт сделал каменное лицо, и на его ладони сине-серебряным цветком расцвёл полицейский суб-значок.

— Проходите, сударыня, — потребовал он непередаваемо жёстким и властным тоном. — Вы создаёте помеху полицейской операции!

Старуха задохнулась, мелко затрясла фиолетовыми кудряшками, а затем покинула место проведения "операции", что-то безмолвно кудахча себе под нос и торопливо перебирая тростью.

Тоже без единого звука.

Я перестала слышать птичий концерт в зарослях и шелест шин по асфальту, краски перед глазами вылиняли, во рту пересохло. Мэт обернулся ко мне, весело что-то сказал. Затем на его лице проступило беспокойство. Следующие слова: "Симона, ты в порядке?" — всё-таки пробились сквозь войлок в моих ушах. Я даже смогла кивнуть — и стало легче, только мышцы были, как сжатые пружины.

Тут Мэта вызвали по суб-кому, и он наконец отпустил меня.

— Подожди, Симона, я сейчас.

Отошёл в сторону, что-то ожесточённо говоря в суб-кольцо, потом ещё отошёл.

И пружины во мне разжались. С таким толчком, что в себя я пришла только на другой стороне улицы. В спину неслись вопли клаксонов и, кажется, голос Мэта. Но я всё бежала, бежала — пока не закололо в боку. Тогда я остановилась и задрала голову к облакам между крышами. Холодный ветерок целовал разгорячённые щеки, шевелил волосы. Я снова могла дышать полной грудью, и видеть, и слышать.

И думать…

Магические предки, что я натворила?!

Стоять в обнимку на глазах у кричащей старухи было сущим кошмаром. Но ещё большим позором и ужасом было поддаться рефлексу "застали — беги".

Надо написать Мэту, извиниться, попросить о встрече… Может, он ещё не уехал.

И объяснить, почему я сбежала, на этот раз в самом буквальном и возмутительном смысле слова? Почему на меня так подействовали нападки безобидной пожилой дамы, которая просто забыла, что на дворе не прошлый век? Да я скорее язык себе откушу. Отварю, потушу с луком, залью сметанным соусом и съем — чтобы точно ничего не разболтал!

Но это позже.

Сначала всё-таки напишу. Что-нибудь…

Я достала из сумки суб-ком, включила — и поняла, что листок с кодом Мэта остался в моей комнате в особняке Талхара.

— Чушь собачья? Так и сказал? — возмущалась Марлена, накручивая на щипцы длинную прядь. — Вот жмот! Разожрался на джеландских харчах, а земляков поддержать жила давит.

Вчера я наконец решилась подсунуть Талхару последний номер "В своём кругу". Знала, что это негодная затея, но перед Марленой было совестно. Газета задыхалась без денег. Вдруг я ошибаюсь и в глубине души мой шеф жаждет сделаться медийным магнатом, просто не знает, с чего начать?

— У "Нашего голоса" в попечителях Базиль Мявски, тот самый, который кошачьи корма выпускает! И Жука Лайски, ну знаешь — сеть собачьих гостиниц? А у нас будет Вечи Талхар — всё и сразу! Да мы "Наш голос" за пояс заткнём! — горячо мечтала Марлена.

Увы. Вечи Талхар без колебаний объяснил, на что употреблял бы "переселенческие газетёнки", не отдавай он предпочтение туалетной бумаге. А для полной ясности добавил целый букет цветистых оборотов. Повторять их Марлене я не стала. Моя внутренняя лингвистическая машина на профилактике, имею право.