Она была прекрасна - эта девушка, пришедшая узнать правду о своем кумире. Она держала крупный план как великая актриса. Вокруг нее клубился ветер, не сквозняк. Но я не мог поручиться, что такой же она останется через год, через пять лет.

– Повезло Капитанову, - сказал я робко, - что у него такой друг. У меня нет таких друзей. А ведь не намного я его старше.

Шурочка взяла себя в руки, перестала дрожать губами и задыхаться.

– Дайте мне сигарету!
– попросила она.

– Нет. Не стоит тебе курить.

– Когда вы уезжаете?

– Завтра. Или в понедельник.

– Можно я напишу вам письмо?

Я достал авторучку, оторвал от обложки журнала полстранички и записал ей свой московский адрес.

Она наблюдала за мной, по-кошачьи склонив головку набок.

Я вышел на улицу немного ее проводить. Было уже около одиннадцати. Городок обезлюдел и затих - Я вчера ночью купался в озере, - сказал я. Незабываемые впечатления. У вас тут райские места, Шурочка.

Неподалеку из зарослей парка раздался истошный женский визг.

– Природа какая!
– добавил я, смутившись. Шурочка негромко засмеялась. Она уже забыла все свои тревоги.

– Не ходите дальше, Виктор Андреевич. Заблудитесь.

– Хорошо, - сказал я.
– А ты не боишься одна?

Она потрясла мою руку обеими руками:

– До свидания. Я вам обязательно напишу. Вы мне ответите?

– Отвечу, - соврал я.

Процокали по булыжнику ее каблучки, вспыхнуло под фонарем пятно кофточки. Я подождал, пока последний звук ее шагов растает в ночи. Теперь только сверчки надрывали в кустах свои глотки. Я вдыхал полной грудью чистый упругий холодок и не чувствовал одиночества. Оно провалилось в ту яму, которую готовило для меня. Темно-синее небо утыкано желтоватыми кнопками звезд. Я отыскал Большую Медведицу, единственное созвездие, которое всегда безошибочно находил. Ковш был на месте, никуда не подевался. "Ничего, - сказал я себе, - еще не завтра. Ничего".

Буренков переместился от конторки к столику, где мы беседовали с Шурочкой. Заметив меня, он поднял за уголок журнал с оторванной обложкой.

– Это что же, - сказал злорадно, - вы и дома так с журналами обращаетесь?

– Дома еще хуже. Рву на клочки. Это у меня вроде психоза. Иногда прочитать не успею, а он уже на помойке. Журнальчик...

Буренков пошлепал мокрой нижней губой по верхней губе. Сообщил:

– Можно и привлечь как за порчу имущества.

Штраф придется вносить.

– Виноват, - вздохнул я.
– Уж сколько этих штрафов мной переплачено. На эти деньги дом бы мог построить.

Я пожелал администратору спокойной ночи и пошел наверх, а он так и остался стоять с журналом в руке, неприкаянный какой-то. С лестницы я ему крикнул:

– Будете утром с обыском врываться - постучите три раза. Я проснусь. А дверь не ломайте, не надо.

Горничная дремала, уронив голову на столик.

В глубине коридора, кажется возле моего номера, стоял давешний приезжий. Я его узнал по коричневой немодной шляпе. "Вот еще, - подумал я.
– Чего это он там стоит?"

– Вы не меня ждете?
– спросил я, подойдя.

– Вас, - ответил мужчина. И тут я его наконец узнал. Это был Николай Петрович, муж Натальи. Сердчишко мое сделало сальто и ухнуло под ребра.

– Входите, - пригласил я.
– Очень рад вашему приезду...

С нашей последней и единственной встречи он совсем не изменился. Застенчивость в синем взгляде, неуверенные движения, могучие плечи, распирающие тенниску.

– А где вы оставили чемоданчик?
– обеспокоился я, уже усадив его в кресло.

– В номере. Я номер снял.

– Ах, вон как.

Я ожидал, что он, как и в первый раз, извлечет из кармана бутылку коньяку, надеялся на это, но он ничего не извлекал. Сидел, погруженный в себя, усталый, и вроде бы на меня не обращал внимания. Уставился куда-то за окно.

Я поставил на столик бутылку сухого вина, которая у меня оставалась с прошлого вечера, откупорил ее карандашом - загнал пробку внутрь. Сходил в ванную за стаканами. В ванной попил воды из-под крана.

Сердце никак не утихомиривалось, собачило ударов сто сорок в минуту. Да-а. Стыдно-то как, стыдно!

– Каким ветром сюда?
– спросил я бодрясь, разливая вино в стаканы.
– По службе или как?

– Да нет, не по службе, - он посмотрел на меня с усмешкой, в которой был какой-то уничижительный оттенок.
– К вам я приехал, Виктор Андреевич. Именно к вам. Вернее, прилетел.

Я решил ничего больше не говорить и ждать. Будь что будет. Мы сидели молча. Пауза затянулась. В ней было что-то зловещее. Что-то противоестественное было в самом его приходе ко мне. Лихорадочно пытался я придумать хоть какое-то объяснение и не мог. Даже если что-то случилось с Натальей, зачем ему приезжать? Даже если они выяснили отношения и разошлись- зачем ему ехать ко мне? Это не дикарь, которого могла гнать первобытная жажда мести. Это ученый человек, труженик. В его глазах свет, а не тьма.