И ослепительно улыбнулся.

Раф и Ильдар всерьез задумались. С одной стороны, я подкатил к ним со всем уважением — даже произнес пару слов на их родном языке, хотя, наверное, с жутким акцентом. С другой — выполнение моей просьбы могло создать опасный прецедент и нарушить сложившийся статус кво, при котором у них всегда была дармовая еда, на которую больше никто не претендовал. С третьей — я не заикался о будущем, а просил помощи только сейчас.

— Якши, — кивнул Раф. — Два.

— Маловато для двух голодных мужчин, — улыбнулся я. — Четыре. С нас завтра триста грамм колбасы.

— Копченной?

Я кивнул. Всё равно завтра придется идти за продуктами и пополнять нашу кормовую базу. Купить батон «московской» было относительно несложно — она была дорогой, а потому иногда залеживалась на прилавке нашего продуктового. Правда, мои запасы дензнаков были не бесконечными, и это меня немного смущало. Но сейчас я был готов обещать всё, что они попросят — главное, чтобы они не поняли, что я нахожусь в безвыходном положении. Если они просекут, цена за четыре эчпочмака может оказаться неподъемной.

— Идет.

Раф отошел вглубь комнаты, повозился там и вернулся с обрывком газеты, на которой горкой лежали вкусные даже на вид треугольные пирожки. Я принял драгоценный груз, стараясь не выронить его из трясущихся от внезапно обретенного богатства рук. На куске газеты было видно название — «Социалистик Татарстан». Я вяло подумал о том, каким образом к ним попало это издание, если они оба вроде из Башкирии — но, в принципе, мне было плевать на миграцию татарской прессы.

— Рахмат, парни, — искренне поблагодарил я соседей. — Выручили, и очень сильно. Теперь студент не умрет голодным!

На последнюю фразу Ильдар даже хрюкнул, но собрался и ответил:

— Рэхим итегез.

Это выражение я тоже знал и слышал не раз. Поэтому просто склонил голову в знак признательности и вернулся в свою комнату, где вывалил приобретенное богатство под нос обалдевшего Жасыма.

— Ого, — восхищенно сказал он. — Как ты пробил их татарскую спесь, брат? Может, и у меня получится?

— Сомневаюсь, брат, — ехидно ответил я. — Это были недоступные для тебя способности — вежливость, вежливость и ещё раз вежливость. Ну и немного татарского языка.

— Так ты знаешь татарский?

Лицо Жасыма с выпученными глазами я видел впервые за обе свои жизни.

— Только пару слов, — прошептал я. — Но не говори об этом Рафу и Ильдару. Они, похоже, тоже решили, что я знаю их язык и теперь, надеюсь, будут меньше лопотать на нем при нас. А это уже победа. Так что там с чаем?

И я выразительно посмотрел на кастрюльку, в которой уже булькало. Жасым заодно помыл заварочный чайник и засыпал в него свежую заварку — что в обычных обстоятельствах было настоящим расточительством. Жизнь налаживалась.

— Спасибо, что не забыл обо мне, брат, — вдруг сказал Жасым.

— Да ладно, — отмахнулся я. — О тебе, пожалуй, забудешь.

Казах как-то неловко отвел взгляд — и я вдруг вспомнил, что он имел полное право сомневаться. Буквально месяца три назад я натуральным образом забыл о нём, причем примерно в тех же обстоятельствах. Пришёл, слопал всё, что было съедобного в холодильнике — и завалился дрыхнуть. Казах же лёг спать голодным. Он, кстати, не высказывал особых претензий — да и бессмысленно это было, — мы периодически начинали скидываться на хлеб и масло, но обычно держались буквально несколько дней. Нашу кладовку мы пополняли от случая к случаю — кому надоедала пустота в желудке, тот и шёл в магазин. Остальные иногда компенсировали потраченное, а иногда — нет. По моим прикидкам, мы шли примерно вровень — то есть никто не сидел ни на чьей шее. И то хорошо.

— Я помню, — сказал я виновато. — Но такого больше не повторится. И надо бы возобновить договоренность о бюджете на еду, иначе мы так и будем периодически попрошайничать, а татары, боюсь, больше навстречу не пойдут.

Наверное, именно во время поедания эчпочмаков — они были, конечно, хорошо остывшими, но всё равно сочились жиром и запах от них шёл божественный — я принял решение остаться в институте как минимум до следующего года. Сам я не помнил, когда дал заборостроению второй шанс, уже наутро, в субботу. Правда, на самом деле ничего судьбоносного в продолжении учебы не было — сдав экзамены за первый курс, до которых оставалось чуть больше месяца, пусть и на тройки, я давал себе фору в год. Даже если я на следующей сессии завалю все предметы, меня могут выгнать только к сентябрю, и то только в том случае, если я забью на всевозможные пересдачи.

Встал я рано, хотя ночью пришлось просыпаться, когда пришёл бухой Дёма — он чуть не свернул стол, которого во время его ухода не было, и, разумеется, разбудил нас с Казахом. Впрочем, я недолго слушал попытки нашего пьяного товарища заснуть — для меня прошедший день выдался весьма суматошным. Но выспался я быстро — уже в семь утра сна у меня не было ни в одном глазу.

Я приготовил себе чай и сотворил несколько бутербродов, позавтракал, умылся, помылся и побрился — в общем, привел себя в порядок и был готов к будущим свершениям. А потом достал из сумки листок с расписанием и внимательно его изучил.