Она и так сегодня была в достаточно скромном наряде, но для поездки к Михаилу Сергеевичу выбрала серую юбку пониже колен и сиреневую блузку с рюшами. Её красная кожаная курточка вписалась почти идеально, хотя и придавала Алле несколько вызывающий вид.

Я тоже был при определенном параде — если так можно назвать то, что на мне были только новые вещи. Я всё-таки решился и в один из вечеров завернул в пару промтоварных магазинов недалеко от института. Ничего модного я не искал. Джинсы в этот период советской власти можно было достать, насколько я помнил, за сотню рэ, а таких денег у меня не было. Поэтому я прикупил себе нормального фасона брюки — простые черные и хлопчатобумажные, но сидевшие относительно хорошо; я отдал за них всего девять рублей. Добавил пару рубашек — по три рубля каждая, не забыл про носки и трусы. Ботинки оставил старые, потому что не нашел ничего по душе в обувном магазине, и не стал зазря тратить деньги. Их и так оставалось совсем немного.

Так что я не слишком стеснялся своего вида, хотя, конечно, Алла рядом со мной смотрелась настоящей модницей и очень продвинутой девицей. Я видел, какие взгляды на неё бросали проходящие мимо девушки в простых платьях и ширпотребских пальто.

— Как думаешь, зачем он тебя пригласил?

— Не представляю, честно, — ответил я. — Даже гадать не буду. Мы с ним и говорили-то тогда ни о чем, перескакивая с темы на тему. Как плохо быть журналистом… Виталик — журналист, поэтому разговор зашел… что я делаю, буду ли возвращаться домой после учебы…

— А ты будешь?

— Не знаю ещё, мне до этого почти четыре года. Может, у меня страсть к наукам проснется, и я в аспирантуру документы подам. Ну а там НИИ какой-нибудь меня примет с распростертыми объятиями или ещё где таланты мои пригодятся.

Вернее, требования к поступающим в аспирантуру снизятся настолько, что и мне удастся туда проскочить.

— Таланты! — фыркнула Алла. — А ты от скромности не помрешь…

— А чего от неё помирать? А ты в Тореза учишься, да? Я угадал? Иностранные вроде ещё где-то преподают… но не помню, где.

— Нет, какой Тореза! В педагогическом я учусь… не хотела говорить, но бабуля выдала…

— А ты что, стесняешься? Нормальный институт. У нас в городе тоже есть пед, туда все девчонки из нашего класса пошли.

— Вот в том-то и дело, — как-то грустно бросила Алла. — Я тоже туда пошла, потому что все девчонки из класса. Ну и потому, что туда проще, чем куда ещё. Да и не знала я тогда, что делать. Мне просто нравилось, как тетя Люба на немецком шпрехает. Вот и пошла на иностранный факультет и немецкий как дополнительный выбрала. А там такая нудятина, я бы уже сто раз бросила, но бабуля запилит, да и отец не поймет. Не хочу их огорчать. Получу диплом, а там видно будет.

Мне стало понятно, что Алла не рвется изучать германские романы и лишь выделывалась — то ли передо мной, то ли перед бабушкой. А, может, и перед нами обоими сразу.

Я где-то читал, что к восьмидесятым высшее образование в СССР превратилось в профанацию. В принципе, о чем-то подобном говорил и мой знакомый Михаил Сергеевич, а что-то я познал на собственном опыте. Для многих вчерашних школьников учеба в институтах и университетах стала чем-то вроде нескольких дополнительных лет школы, которая позволяла отложить взрослую жизнь, ну а потом, после диплома, устроиться в какое-нибудь учреждение, чтобы заниматься непыльной работенкой, не слишком утруждая свои мозги. Билет в вечное детство, так сказать.

— Мы с тобой какие-то фаталисты, — хмыкнул я. — Доживем — увидим, вот это всё. Но книги учат нас другому.

— Пусть учат, — беспечно отмахнулась Алла. — Должны они быть зачем-то нужны?

— Это да. Алла, а твой отец — он кто? — задал я мучивший меня вопрос.

Хотя Елизавета Петровна приоткрыла занавес тайны над семьей Аллы, мне всё равно не хватало информации, чтобы окончательно сформировать своё представление о том, чем живет и дышит эта девушка. У меня плохо увязывались в один узел бабушка-милиционерша, тетя за границей, педагогический институт и походы на подпольные концерты.

— А зачем тебе?

— Интересно.

— Интересно ему… дороги он строит, по отцовским стопам пошел. Дед мой тоже дороги строил, у него одних орденов с войны на всю грудь было. Ну а папуля институт окончил и поехал по стране. То там, то там. Сейчас вот БАМ строит, рассказывал зимой, когда в отпуск приезжал.

— Папуля?

— Не смейся! Я его так называю…

— Да чего смеяться, хорошо называешь, — я не врал, это слово у Аллы выходило каким-то милым. — Значит, инженер-железнодорожник? Хорошая профессия, да ещё и БАМ. — эта стройка века пока ещё была на слуху, это в моём будущем вскрылись какие-то проблемы, которые мешали её полноценно эксплуатировать. — Слушай, а мама? Вы про неё один раз упомянули и всё… извини, если это больная тема.

Алла поморщилась, но быстро с собой справилась.

— Больная… но уже старая, — ответила она почти спокойно. — Мама умерла, когда я в школе училась. Рак.

— Ох, сочувствую… — я погладил её по плечу.

Ну а что тут ещё сказать? Семья как семья, жила как все, вместе со страной, со всеми её бедами, несчастьями и свершениями. Рак и в моем будущем лечить не умели, врачи так и не изобрели волшебную таблетку, лишь иногда кричали о том, что ещё на полшишечки продвинулись в нужном направлении. Я им не верил, да и они сами себе, кажется, не верили. Конечно, рак не всегда был приговором, но чаще всего всё заканчивалось трагедией. Для родных и близких — уж точно.