— Я поняла.

— Наконец- то. Но почему ты говоришь об этом так небрежно, мам?

— Ну, если честно, я до сих пор не могу найти в этом ничего необычного. Твой отец, конечно, хотел бы, но я хочу обнять этого Джереми за то, что он был рядом с тобой в трудное время и даже убедил тебя не думать как жертва.

— Но его семья опасна.

— Мир опасен, дорогая. Но мы не прячемся от этого. Мы не прячем голову в песок и не делаем вид, что все хорошо. Если ты чего-то хочешь, либо ты борешься за это, либо отпускаешь, чтобы это мог сделать кто-то другой.

— Я не хочу его отпускать.

— Почему нет?

— Потому что я люблю его.

Мама улыбается, и я останавливаюсь на словах, которые так легко и естественно сорвались с моих губ, даже не задумываясь об этом.

Это так. Я люблю Джереми.

Если раньше я не была уверена, то все время, которое мы недавно провели вместе, сделало меня уверенной

— Вот он, твой ответ. — Мама целует меня в макушку.

— Но… но что, если он меня не любит?

— Кто может не любить мою прекрасную малышку?

— Мир — это не ты и папа, мама.

— Все твои друзья, тети, дяди и дедушки любят тебя до смерти. Ты любима.

— Они… они тоже не в счет.

Она поднимает бровь.

— Джереми единственный, кто это делает?

— Нет… я имею в виду, это не так…

Мама улыбается и проводит пальцами по моим волосам.

— Веришь или нет, давным-давно я тоже думала, что твой отец меня не любит.

— Ни за что. Он боготворит землю, по которой она ходит.

— Я знаю. Он был настоящим мудаком, когда мы были молоды, поэтому он компенсирует это всю нашу жизнь. — Она ностальгически улыбается. — Те времена сейчас кажутся такими далекими. Угадай, как я узнала, что он любит меня.

— Как?

— Он боролся за меня. Он убил своих демонов, чтобы быть со мной, и именно тогда я поняла, что он не только любит меня, но и я была любовью всей его жизни.

Мое сердце сжимается одновременно от благоговения и восхищения.

Мне всегда нравилось то, как мои родители любят, ценят и уважают друг друга. Я чувствовала себя счастливой, будучи продуктом их любви, несмотря на их чрезмерную защиту. Теперь я еще больше уверена, что у меня самые лучшие родители в мире.

— Спасибо, мама. — Я обнимаю ее, а она обнимает меня, позволяя мне согреться в ее тепле.

— Спасибо, что доверилась мне, Сеси. Я так горжусь твоей силой.

Я могла бы расплакаться прямо сейчас, но не плачу, потому что она тоже расплачется, а папа может устроить драму, если узнает, что я заставила его жену плакать.

Словно почувствовав, что я думаю о нем, от входа доносится голос папы.

— Ким, любовь моя, где охотничий дробовик моего дедушки? Я нашёл у нас на пороге какого-то ублюдка, который утверждает, что он парень нашей дочери… О, вот он. Не выходи. Я пристрелю его и вернусь к ужину.

Мы с мамой отстраняемся, чтобы посмотреть друг на друга.

Святое дерьмо.

Пожалуйста, не говорите мне, что Джереми последовал за мной сюда.

И самое главное, папа сказал, что собирается его застрелить?

Ксандер

Перед моим домом стоит какая-то ящерица.

А вместе с ним отталкивающий взгляд, нежелательное присутствие и самонадеянные слова, вылетающие из его рта. Ему здесь делать нечего, поэтому я поспешно избавлюсь от него, брошу в ближайшую канаву, а затем присоединюсь к своей прекрасной жене и дочери.

Мне понадобилась всего минута, чтобы схватить охотничье ружье моего деда, и когда я ворвался обратно к двери, ящерица уже вошла и даже заперла дверь.

Он стоит у входного стола, высокий, отвратительно сложенный и хорошо одетый в черные брюки и соответствующую рубашку на пуговицах. Несколько татуировок выглядывают из воротника его рубашки, как будто он какой-то гребаный гангстер.

Позднее полуденное солнце проникает сквозь высокие французские окна, отбрасывая тень на его темные черты лица, волосы и выражение лица. Он выглядит как брутальная версия моего друга Эйдена, что о многом говорит, учитывая, что он — олицетворение дикой ебли среди нас.

Я направляю ружье в его сторону.

— Убирайся с моей территории, пока я не разрисовал стены твоими мозгами.

Он даже не вздрагивает, не моргает и не двигается. Его выражение лица остается прежним — пустым, нечитаемым, определенно таким, каким оно должно быть у кровавой ящерицы.

— Я не могу уйти, не сделав то, зачем сюда пришел, сэр. — Он говорит с легкостью, слишком комфортно чувствуя себя в своей шкуре для человека, который выглядит не старше двадцати пяти. О, и он определенно напорист.