Как только он уходит, я жалею, что он это сделал.

Джереми наливает немного водки в свой стакан и взбалтывает ее, наблюдая за мной своим пустым взглядом.

Я заставляю себя встретиться с ним взглядом, даже когда мои ногти впиваются в колени.

— Что ты хочешь от меня?

— Как ты думаешь, чего я хочу? —

— Я бы не спрашивала, если бы знала.

Он делает глоток своего напитка.

— Угадай.

— Ты мстишь мне за то, что я пошла на посвящение, когда меня лично никто не приглашал?

— И да, и нет.

— Ты можешь объяснить?

— Могу, но не буду.

Я сужаю глаза, и его губы слегка кривятся.

— Ты в порядке? Выглядишь немного раздраженной.

— Тебе это нравится?

— Очень, — его голос понижается при этом слове, словно дразня меня.

Мне хочется проклясть его в самые темные ямы ада, но я заставляю себя глубоко вдохнуть и сохранять спокойствие.

Вдох. Выдох.

Это того не стоит.

Вдох. Выдох.

Он, наверное, делает это специально, чтобы поддеть меня, и я не доставлю ему такого удовольствия.

— Где твои раздражающие, самодовольные реплики? — он продолжает взбалтывать содержимое своего стакана. — У кошки язык пропал?

— Скорее, нежелательное существование лишило меня дара речи.

— Осторожнее. То, что я проявляю терпимость, не означает, что ты должна испытывать границы.

— И что же это?

— Ты уверена, что хочешь знать? Взамен ты должна рассказать мне о своих.

Я потянулась за закуской без какой-либо другой причины, кроме как проигнорировать ситуацию и остановить свои пальцы от соприкосновения друг с другом.

— Не заинтересована. — Бормочу я.

— Но я заинтересован. Так почему бы тебе не рассказать мне, почему кляп и наркотики — твои единственные ограничения? Значит ли это, что ты не против жестокой порки, шлепанья, игры с дыханием и ножом, но не можешь справиться с простым кляпом? Что за философия стоит за этим? — мои пальцы дрожат, и я чуть не расплескиваю стакан с водой, когда подношу его к губам.

— Ты можешь не… — мой голос задыхается, искажается.

— Что не могу?

— Говорить об этом.

— Об этом? О, ты имеешь в виду твои пределы в первобытной игре? Как тебе нравится, когда тебя преследуют, используют и издеваются над тобой, как над маленькой грязной шлюшкой?

— Прекрати. — Я рывком поднимаюсь со своего места.

— Сядь. — Его голос непререкаем, но спокоен, когда он переводит свое внимание на мой стул в безмолвном повелении.

— Пожалуйста, прекрати это.

— Сядь, блядь.

Я медленно делаю это, мое сердце громко стучит за моей грудной клеткой. Это опасный человек с опасными угрозами. Если я буду драться ради драки, он без колебаний собьет меня на то место, которое, по его мнению, является моим.

— А теперь ответь на мой предыдущий вопрос. Почему кляп и наркотики — это ограничение?

Я поджала губы.

— Мы можем сделать это по-дружески или я могу выбить из тебя ответ пытками. Мне не нужно говорить, какой вариант я бы хотел опробовать больше, не так ли?

Этот больной ублюдок.

Этот чертов больной ублюдок.

— У меня был плохой опыт, — говорю я так тихо, что, кажется, он меня не слышит.

— Какой опыт?

Я смотрю на него.

— Такой, о котором я не хочу говорить.

— Хм. Это также причина, по которой у тебя возникло эта наклонность?

— Нет. — У меня это было задолго до этого. Может быть, я тоже больна.

— Тогда это потому, что Лэндону нравятся подобные игры?

Я заглатываю содержимое своего рта, и дверь снова открывается, когда официант входит с нашей едой.

Как только он уходит, я набиваю рот супом, ем, чтобы он замолчал и дал мне передышку.

Джереми, однако, не притрагивается к еде, и я корчусь под тяжестью его неослабевающего внимания.

— Ты так отчаянно нуждаешься в его внимании?

Я поперхнулась супом, и когда я посмотрела на него, он пробормотал:

— Как жалко.

Под его черствостью я улавливаю худшее чувство. Отвращение.

Он возмущен мной до такой степени, что даже я удивлена.

Стыд, с которым я боролась с той ночи, когда он прикоснулся ко мне, снова всплывает в памяти, гораздо сильнее и мощнее.