Порой мне не хотелось бы иметь такое хорошее зрение. Но тогда бы я, наверно, не увидела гостя, держащего чужие ему монеты в световом луче у круглой барной стойки «Ротонды». Мы сидели напротив на безопасном расстоянии, часами потягивая пиво. Один на одном конце «Ротонды», другая – на другом. Ось взгляда пересекала окружность и соединяла нас, как две точки, проходя через центр – официанта, переминающегося с ноги на ногу. Возможно, я не в первый и не в последний раз проводила в «Ротонде» такие линии. Вообще в этом городе уже не спят, большинство сидит у стойки, потягивает алкоголь из оловянных стопок и размышляет, с кем бы пофлиртовать. Я часто предчувствую линии, которые в будущем соединят сидящих у стойки, потенциальные точки пересечения секущих. Когда кто-то пытается приблизиться ко мне, я обычно перемещаюсь по кругу в противоположном направлении, чтобы мы никогда не встретились, всегда оставаясь на одинаковом расстоянии. Время от времени и мне приходят письма от незнакомых мужчин, где те сообщают, что обратили на меня внимание, хотя и не знают, кто я, дескать, поймали мою многообещающую улыбку и уверены, что она была адресована им. При всем желании не припоминаю, чтобы я когда-нибудь улыбалась.

Гость ходил кругами, напоминая клейкую ленту для ловли мух. Ему явно требовалось жилье, только он этого, похоже, не понимал. Сновал вокруг «Ротонды», спускаясь по улицам, забираясь на гору.

Во всяком случае мне было немного не по себе.

Внезапно я стала замечать его повсюду, словно никаких людей, кроме него, не было, словно он вечно будет бродить по городу, покачивая чемоданом, и наблюдать за разрывом в облаках, куда пробивается лунный свет. Останется серебристым силуэтом.

Я ненадолго отложила бинокль, чтобы этот образ запечатлелся на сетчатке, как гаснущая на ночном небе молния.

Дом у меня очень большой, хотя по внешнему виду не скажешь. Дом гигантский, пусть и меньше горы, четко вырисовывающейся против света. Дом мне не принадлежит, я лишь присматриваю за ним, чтобы он не рухнул. Когда-нибудь он перейдет моим брату и сестрам. Когда-нибудь мне придется оставить его, быть изгнанной, когда родственники заявят на него свои права. У родственников есть деньги, и они вправе говорить, что дом должен принадлежать им. Родственники могли бы стать крупными собственниками, а я только охраняю руину. Родственники въедут в дом, начнут реставрировать и перестраивать его, сделают его другим, нежели теперь. Возможно, он станет еще больше, выше и уж точно роскошнее. Его наверняка перекрасят в другой цвет.

Вообще этот дом менялся вместе со мной.

Когда родители несколько лет назад поселились в нем вместе с моими братом и сестрами, я соорудила небольшую канатную дорогу к соседнему дому и обменивалась письмами с соседским ребенком. Иногда мы показывали друг другу что-нибудь из окна – безмолвный разговор вещей, танцующих за стеклами. Например, я сначала увидела плюшевого белого медведя, потом ножницы. А ответила плюшевым осликом и не поддающейся описанию работой, сделанной мной в детском саду. Повзрослев, я перерезала веревку, так что она упала на кустарники, проведя по саду неровную линию. Меня гложет чувство, что никакого повода для этого не было, контакт с соседским ребенком прервался навсегда.

Кошки тоже появлялись и исчезали, их переезжали, откармливали, кастрировали. Помню Рембо, Цезаря и Наполеона. То один, то другой главенствовали над садом, гордо прохаживаясь средь листвы с поднятым хвостом. Вечно отстаивали свою территорию, в воздухе пахло их мочой, а попытки родителей передвинуть кошачьи туалеты с помощью высаживания перца успехом не увенчались.

Сегодня все кошки мертвы. Их жизни прошли в садах.

Я еще здесь. Живу, как кладбищенский сторож, среди не принадлежащих мне стареющих вещей. К стенам лучше слишком уж не прислоняться. С фасада падают камни, а палисадник покрыт листвой, грязью и снегом.

Что до меня, то мне не нужны ни дом, ни вообще архитектура, потому что я в ней не разбираюсь. Мне можно было бы просто что-нибудь показать, заявив, что это дом, и я бы поверила. Меня никогда не интересовала архитектура, хотя живу я в самом причудливом доме городка. В том, что касается стен, я прямо-таки слепа. Пока мне под ноги не упала штукатурка, я даже не замечала, что мой дом оштукатурен. Зато я умею смотреть сквозь стены на сидящих за ними людей, словно заглядывая в открытый с одной стороны кукольный дом.

Сидящих за стенами людей – в отличие от их дома – я всегда прекрасно помню. Их колоритность, их одежду, как они спускаются по лестнице или встают из-за стола и включают плиту. Должна признаться, что я редко впускаю людей к себе домой, но воспоминание об их пребывании тянется следом по всем комнатам. Хотя родители и уехали, но их способ заполнять пространство остался.

Дед однажды построил кукольный дом, в котором был и электрический свет, и выключатели. Когда я раньше гостила у дедушки с бабушкой, то одним из моих излюбленных занятий было касаться крошечных выключателей, освещая и затемняя кукольную гостиную с крошечными торшерами и люстрами с узорчатыми абажурами. Кукол я не трогала. Помню, они лежали под одеяльцами на деревянных кроватках, им полагалось спать. Потом выключатели сломались, ведь, кроме меня, у деда было еще девять внуков и внучек, не менее страстно жавших на них.

Интересно, почему людям нравится все маленькое. Боюсь, тут есть какая-то связь с тем, что у людей есть маленькие дети, за которыми надо присматривать, чтобы они не умерли с голоду.

Есть те, у кого нет дома, но хочется им обзавестись, и те, у кого он есть, но кому он не нужен. У некоторых дома некрасивые, у некоторых есть альтернативное жилье, например, жилой фургон, палатка или спальный мешок. Границы между категориями жилья подвижны, как и вообще все границы. Однако можно сказать, что кто-либо временно завладевающий – не принадлежащим ему – местом жительства, с одной стороны, переступает эту подвижную границу, и поэтому, с другой стороны, его можно назвать гостем.