Ограниченность отведенного нам времени уже витала в воздухе над баром. Жаль, что начала событий всегда проходят незамеченными, а окончания стучат по всему телу. Последнее, о чем я подумала, прежде чем попасться в его лапы, что надо быть осторожнее и не попасться в них.

Я вела его по улицам без всякого поводка, тем не менее он добродушно шел за мной в развевающемся дождевике. И внезапно пути, которыми я ходила тысячу раз, стали другими. От его взгляда вещи сжимались или вырастали, пространственные перспективы и цвета менялись, как у хамелеонов, моих любимых животных. Ножки у них похожи на клещи, которыми они держатся, прямо-таки впиваются в ветки. Если они и двигаются, то словно на замедленном повторе, вращая глазами во все стороны. Я представила себе, что если б у меня был хамелеон, то он сидел бы на моем плече и распугивал прохожих, время от времени быстро высовывая язык.

Я показала на таблички с направлениями, по которым можно отправиться в путь, что я однажды и сделаю, сообщила я гостю. Гонконг, Париж, Будапешт. Мне показалось, что, когда гость взглянул на таблички, на него опустилась туча, но он лишь дружелюбно кивнул. Мне нравилось в госте то, что я никогда не знала, действительно ли он меня понимает.

Я показала на гору, он смотрел на нее, прикрыв глаза ладонью, пальцы-кисточки отбрасывали тонкие тени на его лицо. Взглянув на него сверху вниз, я подумала, почему у него под дождевиком, который при ближайшем рассмотрении напоминал палатку, такая легкая обувь, почти сандалии, хотя зима уже на носу.

Внезапно мне вспомнилось, как однажды мы с отцом вышли на улицу в сильнейший мороз, земля была покрыта льдом, и отец убежал, быстро надев на ботинки ледоходы, а мне пришлось скользить по льду за неимением надлежащей обуви. Мы бежали по лесу, он – уверенными шагами, а я рядом с ним размахивала руками в воздухе, едва удерживая равновесие. Отец ни разу не обернулся и, похоже. даже не замечал моего бедственного состояния.

Я сказала гостю: ты когда-нибудь приезжал туда, где ни разу не был, и чувствовал, что однажды уже бывал в этом месте? По крайней мере, у меня – куда бы я ни пошла – все время всплывают какие-то воспоминания. Поэтому мне приходится с большим разочарованием признать, что наш мозг все время ищет в незнакомом знакомое, вместо того чтобы целиком отдаться на волю неведомому.

Гость улыбнулся и образовал пальцами треугольник, однако я не разобрала, была ли то крыша или пирамида, или он просто слегка вытянул пальцы от скуки. Мы вошли в тень от горы, остановились у моего дома, самого большого в этом маленьком городке. Порой я подумывала поставить вокруг дома изгородь. Ничего, если я скажу, что даже размышляла об отпугивающей кошек сирене?

Я вовсе не собиралась приглашать его к себе. У меня и в мыслях не было превращать свою единственность и неповторимость в двойственность. Однако, согласно бытующему мнению, положено принимать гостей. Особенно если они слоняются, не зная, чем заняться. Сама я прекрасно знаю, чем себя занять. Фантазия у меня бьет через край, так что, подумала я, можно и поделиться ей в качестве исключения.

У моего дома стоят два льва-охранника, пасти обоих широко раскрыты, лапа у каждого покоится на шаре, но гость их не испугался. Я сказала ему: ты, конечно, можешь остаться у меня, но тебе придется принести себе матрас, если не хочешь спать на надувном, из которого постоянно выходит воздух, так что в итоге спишь на полу, точнее, не совсем на полу, потому что у меня есть однажды позабытый кем-то персидский ковер, который ты вполне можешь взять и спать на нем, если хочешь заработать себе ригидность затылка.

Так что гость понес через весь городок розоватый матрас. Предполагаю, что гостю его одолжила женщина в светло-сером пальто. Иногда он ставил матрас на парковую скамейку, немного отдыхал, снова посматривал на гору, которая, как и прохожие, отвечала ему безучастным взглядом.

Я была не настолько вежлива, чтобы помочь ему донести чемодан. Он справлялся с ним, тяжело дыша и слегка согнувшись, заваливаясь то налево, то направо. Затащил его вверх по лестнице, ступенька за ступенькой, сдирая кожу о стены и, наконец, вошел в квадратную комнату, заставленную сломанными пылесосами. Гость положил матрас между болтающимися хоботами пылесосов, которые ночью станут тайно принюхиваться к нему, о чем он тогда еще не подозревал.

Гостя я приняла, потому что живу в доме с десятью комнатами, располагаясь лишь в девяти из них, так что одна пустовала. Мне постоянно звонили интересующиеся ей, хотя я никогда не давала официальных объявлений. Потом я перестала отвечать на звонки. Комната покрывалась пылью, и я подумала, что ее надо переобустроить. В ней могли бы жить домашние животные или кочевники. Как-то раз я даже подумала о слуге. Раньше эта комната принадлежала человеку, который постоянно пребывал в разъездах, что хорошо мне подходило. Сначала она еще присылала регулярно фотографии и открытки. Потом связь с ней прервалась. Ее фамилия по-прежнему написана на почтовом ящике, однако она настолько выцвела и обветшала из-за солнца и дождей, что стала нечитаемой. А вот моя, наоборот, прекрасно читается.

Я никогда не задумывалась над тем, какую фамилию унаследовала. Никогда не удосуживалась узнать побольше о фамилии, которую мне суждено носить. Время от времени однофамильцы встречались мне в книгах, например, судья-женоненавистник, живший на стыке веков, одержимый исследователь паразитов или фирма, поставившая перед собой задачу производить оружие и рассылать его по всему свету.

Разумеется, и у гостя есть фамилия. Даже очень длинная. Настолько длинная, что ее не запомнить при всем желании.