— Горько и обидно взирать на слезы праведной Соломонии, — посуровел Максим. — Сон мне виделся, будто идет государь в церковь, а за ним идут вдовы и плачут, а их бьют! Никому про то не говорил я, Николай, тебе одному, ибо… — Он не окончил фразы, наблюдая за полетом белого голубя над крышей.

— Звезды говорят… Правда, ты противник астрологии, но считай, что я не тебе говорю, а этому голубю. — Немчин улыбнулся в бороду, с приязнью оглядывая черные одежды Максима. Инок нравился ему широтой взглядов и глубиной мысли, с ним можно было говорить на разные, интересующие обоих темы. Не в богатых до шпионов царских палатах, разумеется, а где-нибудь на стороне, подальше от вездесущих. Лекарь нарочито отвернулся от инока и, отыскав глазами как раз в это время севшего на крышу голубя, обратился к нему: — Звезды подсказали мне, что брак с Еленой Глинской станет роковым, от союза сего родится у Василия III сын, страшней которого не видывала земля Русская и другие земли Божьего мира. Соберет он черное воинство, имя которому опричнина6. Подобно воронью слетят они на святую Русь и будут терзать ее и кровь пить.

— Черные рыцари? — одними губами прошептал Максим, расширив глаза.

Точно спугнутый страшным известием, голубь взлетел с крыши и взвился в небо.

— И назовут царя того антихристом, а время, в которое он будет править, — черным временем! — продолжал Немчин. — Звезды вчера сказали мне это! И еще — что будет тому знак.

По его слову неведомо откуда вылетела стрела и, бесшумно скользнув по небу, сразила в грудь белого голубка, разбросав в воздухе перья.

— Знак! — Побледневший Максим покачнулся, хватаясь за грудь. Немчин поспешил поддержать его, но инок отвел его руку, отстранился и пошел к царским палатам.

Немчин посмотрел на свою ладонь, дотронувшуюся до иноческого облачения. Гороскоп Максима был им давным-давно составлен. Редкий гороскоп, редкая судьба — будущий канонизированный святой, чьи изображения будут украшать собою храмы и чей образ явится в сонном видении царю Феодору Иоанновичу, когда тот в не пришедшем еще грядущем решится брать город Юрьев, называемый немцами Дерпт. Святой предупредит царя, что шведы навели пушки на царский шатер.

В миру названный Михаилом, был Максим-философ выходцем из греческого рода Триволисов. Сын воеводы Мануила из греческого города Арте. С ранней юности стремился он к познанию истины. Сперва — через внешние науки в Венеции, во Флоренции, в Падуанском университете, в Германии. История, философия, богословие, итальянский, французский, древнегреческий и латинский языки — все это было постигнуто им за годы учения в Европе. Для поездившего по свету Немчина человек такого масштаба знаний был настоящим подарком. Но куда более привлекала его мысль о трудах Максима, которые пройдут сквозь века и будут известны в далекой дали и чтимы потомками.

Но все это будет еще не скоро, в Бог весть да астролог счесть какой дали. И все это во благо и к радости всеобщей.

Так и не дождавшись царя и немало проголодавшись, Немчин отбил, как водится, поклон царским палатам и вернулся к себе домой.

Тяжелая ночь опустилась на Московию, окончательно придавив собой и так вымотанного сверх всякой меры немца-астролога.

Немчин лёг на свое скрипучее, покрытое волчьей шкурой, как он и любил, ложе и мгновенно заснул.

И приснился ему сон, будто выводит он круг гороскопа для боярской дочери, для красавицы Елены Глинской, аккуратно разделяет его на положенное количество частей, вписывает небесные знаки. А круг сей вдруг начинает вертеться, с каждой секундой краснея, точно наливаясь огнем и кровью.

В центре круга вспыхнула дата: 25 августа 1530 года от Рождества Христова, сверкнула молния. В доме тут же сделалось темно как ночью, и глас с небес произнес, что в день грозовый, в пору лютую родится у великой княгини сын Иван7, чрез которого ничего хорошего православному люду не будет, токмо погибель да ужас.

«Поднимется над горизонтом черное солнце опричнины! — вещал голос. — Воинство темное антихристово. И будут терзать они святую Русь, и будет плач, стон да зубовный скрежет…»

Астролог перевернулся на другой бок, пытаясь крестным знамением отогнать сонную ворожбу да записать пророчество. Но голос продолжал звучать, а огненный круг пульсировать в воздухе.

«Деяния нечестивого царя переполнят терпение людей на земле и Бога на небе, и…»

— Что «и»? — Немчин попытался встать, но в этот момент огненный круг обратился венцом на его голове. Взвыв от боли и пытаясь избавиться от раскаленной пытки, Немчин схватился руками за пылающий обруч, и тут же пред его глазами возник заснеженный лес и четверо всадников в черных одеждах, с песьими головами и метлами у седел.

Волков вскрикнул и, наверное, выпал бы из седла, не поддержи его ехавший рядом опричный воевода Замятня Иванович8.

— Никак заснул, Юрий Сигизмундович? Не ровен час, шею сломаешь, а нам потом доказывай, что пред совестью чисты и в твоей смерти неповинны. Как ни крути, а ты сейчас для царя человек значительный, потому как он в тебе нужду имеет.

Дознаватель густо покраснел, и не потому что заснул, спать в седле обычное дело, особенно на долгих переходах за милу душу смаривает. Да и выпасть он в жизни из седла не выпадал. А если бы и выпал, скорее всего, в последний момент вывернулся бы как кошка. Волков испугался как раз того, что спросонья запросто мог прирезать некстати кинувшегося ему на подмогу простодушного воеводу. А бить своих — последнее дело. Тем более что Замятня не только по службе свой, он и человек хороший. Побольше бы таких.

Светало; должно быть, оттого, что спавший на ходу дознаватель клевал носом, сначала он увидел, что снег под копытами его коня чуть заметно начал розоветь, а тени деревьев сделались синими. Он потянулся, зябко поеживаясь и не без удовольствия любуясь пробуждающейся природой.

Зима — особенное время. Вот, казалось бы, сквозь морозный воздух уже просачиваются золотые лучи солнца, вот и развеселые желтогрудые птички-синички запрыгали, защебетали по веткам, сбрасывая вниз комья снега. Вот и стебли окаменевшего, покрытого инеем борщевика засверкали рыжими искорками, сделавшись невиданными драгоценностями, и теплее стало и веселее, да только деревья как спали, укутанные снегом, так и спят. А люди вынуждены ехать сквозь этот зимний сон, точно сами они не более чем сны, приснившиеся старым, спящим зимним долгим сном деревьям.