Вспышка света озаряет высокую стену старинного палаццо. Потом из темноты выступает какая-то крыша. Фашисты на площади окружили Мудреца. Он указывает рукой вверх.

– По-моему, играют вон там!

Множество тонких лучей устремляется в том направлении, куда указывает Мудрец. Неяркий пучок света поднимается все выше, выше, пока не освещает приземистую церковную колоколенку. Вдруг кто-то из стоящих на площади кричит:

– Вот он! Вон там!

И действительно, в слабом отсвете на краю одного из проемов колокольни вырисовываются очертания маленького граммофона.

Шишка первым открывает огонь по граммофону из своего револьвера. Остальные фашисты вслед за ним начинают палить из винтовок образца 91-го года. Одна из пуль задевает трубу граммофона, и иголка на пластинке слегка подскакивает. Но мелодия не умолкает.

Теперь палят уже все. На колокольню обрушивается град пуль. Некоторые из них опять попадают в трубу, потом в корпус граммофона. Иголка съезжает, мелодия на мгновение прерывается, но потом звучит вновь и вновь, пока не стихает сама по себе.

Снова воцаряется тишина. Слышно лишь тяжелое дыхание чернорубашечников, лица их искажены яростью. Неожиданно вспыхивает электричество во всем городке. Шишка затягивает фашистский гимн, который подхватывают все остальные. Они орут во всю глотку:

К оружию, мы - фашисты,

Пусть погибнут коммунисты...

и так далее...

Они строятся в колонну и, печатая шаг, направляются по булыжной мостовой, возмущая ночную тишину своими резкими голосами и громким топотом.

Полночь. В одной из больших комнат отделения фашистской партии, украшенной портретом дуче и черными, штандартами, собралось несколько фашистов, которых мы уже видели; среди них инвалид войны в своем кресле-коляске; в одной руке у него бутылка, в другой - стакан. Один из присутствующих - в штатском; волосы у него растрепаны, лицо бледное и растерянное.

Шишка сидит за столом. Он нервно закуривает сигарету, гасит спичку и устремляет взгляд на отца Бобо, которого в этот момент вталкивает в комнату полицейский. Отец Бобо так же бледен и растерян, как и другой задержанный. Шишка выпускает ему в лицо струю дыма.

– Сними шляпу.

Синьор Амедео стаскивает шляпу и, как бы извиняясь, говорит:

– Это привычка.

– А почему ты не приветствуешь нас по-римски?

Отец Бобо отвечает с невинным видом:

– Я не знал, что это обязательно. Я ведь не слишком разбираюсь в политике.

– В таком случае как понимать твою фразу: "Если Муссолини будет продолжать в том же духе, то я просто не знаю". Что ты хотел сказать этим "я просто не знаю"? Это угроза? Неверие в фашизм? Подрывная пропаганда?

Синьор Амедео ошарашен. Он отвечает:

– Да я не помню, чтобы говорил такое. Мне это кажется странным, потому что я обычно говорю только о своей работе. Ну я мог, допустим, сказать: "Уж и не знаю, что за штука эта политика".

Шишка его резко перебивает:

– Ты, может, и про граммофон ничего не знаешь?

– Какой еще граммофон?

Шишка кричит в ярости:

– Ты брось со мной хитрить! Отвечай!

Отец Бобо явно испуган.

– Я спал. Вы же сами подняли меня с постели. Мне не дали даже галстук надеть.

– Галстук или бант анархиста?

– Какой бант?

Шишка машет рукой, давая понять, что ему все известно. Он встает и подходит к инвалиду, за спиной которого стоят несколько чернорубашечников с бандитскими рожами. Инвалид (видимо, все это оговорено заранее) наливает из бутылки в большой стакан - доверху.

Пока он наливает, Шишка спрашивает у отца Бобо:

– Хочешь выпить за грядущие победы фашизма?

Синьор Амедео опасливо смотрит на группу в глубине комнаты.

– Сказать по правде, в такой поздний час...

Инвалид протягивает ему стакан. Амедео берет его и нюхает содержимое.

– Да ведь это касторка!
– говорит он с отвращением.

– Давай-давай пей, она прочистит тебе мозги и желудок!

Амедео крайне оскорблен.

– Я не буду это пить!

Один из бандитов, бывший боксер, подонок по фамилии Негрини, обхватывает его сзади и силой усаживает на стул. Потом с двух сторон нажимает большими пальцами на то место, где верхняя челюсть соединяется с нижней, заставляя Амедео открыть рот.

Один за другим ему вливают в горло три стакана касторового масла. Шишка, инвалид и все остальные бандиты с удовлетворением взирают на эту сцену.

Уже очень поздно - может, час, а может, два часа ночи.

У ворот дома Миранда дожидается возвращения мужа. С тревогой и тоской вглядывается она в глубь плохо освещенной, пустынной улочки, ведущей к центру. Она еле сдерживает рыдания.

Вот кто-то появился вдали. Маленькая мужская фигурка. Миранда отделяется от калитки и устремляется навстречу.