Блохт повернулся и зашагал обратно, не оглядываясь и тем более не ожидая чьего-либо одобрения. В его словах и действиях, а также в нежелании свидетельствовать при поединке усматривалась какая-то вычурная демонстративность, что-то буквально «пилатовское», дескать, делайте как подсказывает ваша дурость, а я умываю руки. Кажется, здесь все было несколько глубже того, что лежало на поверхности, с какой-то предысторией. Взгляд уходящего дворянина как бы случайно, с кажущимся безразличием, скользнул по Елене, и женщина подавила дрожь в руках. Достаточно было краткой доли секунды, мгновенной сцепки глаз, чтобы понять — предводитель королевских рыцарей отлично помнит высокую рыжеволосую женщину, спутницу юного Артиго. Помнит, отметил ее присутствие, явно сделал некие выводы, осталось лишь понять — что за выводы и с какими последствиями.

Граф уходил, сопровождаемый свитой, он потянул за собой часть собравшихся вокруг арены, как планета из фантастического фильма. Однако большинство все же осталось, более того, подходили еще и еще, Елена вдруг обнаружила, что стоит в первом ряду тройного кольца зрителей. Судя по аплодисментам, возникшим стихийно и довольно громким, решение не запрещать поединок встретило понимание общественности, а барон стал безусловным фаворитом зрительских симпатий. Мужчины обменивались скупыми замечаниями, а женщины… Елена уже отметила для себя эффектную легкость нравов в конвое. Жен и «официальных» любовниц боевое дворянство с собой по очевидным причинам в поход не взяло, так что дамы с богатыми платьями и взглядами голодных крыс воплощали все мыслимые аспекты элитной проституции.

Оруженосец, тем временем, разоблачал барона, оставив ему из брони выше пояса лишь стальные перчатки, похожие на варежки без пальцев. Елена поморщилась — даже в таком усеченном виде Буржад казался несокрушимым бойцом, а Насильник — жалким и беспомощным дедушкой, который перепутал копье с метлой.

— Времена и нравы, — пробормотал совершенно в римском стиле Пантин, и на сей раз Елена почти не вздрогнула, ожидая чего-то подобного. — Даже не сделал оговорку насчет желательности бескровного исхода.

— Барон держит руку Эйме-Дорбо, — так же негромко отозвался подошедший Раньян. — А Блохт в сторонниках графини Карнавон.

— Понятно, — качнул головой фехтмейстер. — Если Буржад победит, чести для него в этом не будет. Если проиграет…

Он многозначительно оборвал фразу. А Елена подумала, что бретер время даром не терял и, очевидно, наводил справки, кто кому кем приходится. Дорбо и Карнавон… Знакомые фамилии, кажется, их упоминали во время короткого, но запоминающегося приключения в поместье бедного фрельса. Надо будет навести справки у мэтра Ульпиана, он точно в курсе дела, юристы обычно все про всех знают.

— А это честно? — спросила она у Раньяна. — Тот в железе, считай, наполовину.

— Формально да. У искупителя копье, считается, это дает выигрыш в расстоянии. Неравенство следует исправить или соответствующим оружием, или броней.

— А практически?

— Я… — Раньян покосился на толпящихся. — Воздержусь от речей.

— Понимаю, — кивнула женщина. Кислая мина бретера и в самом деле говорила сама за себя.

— Священника не позвали, — укоряюще отметил Пантин. — Как дети прямо…

— Никто не хочет связываться с боем, одобрять или клеймить, — цинично предположил Раньян. — Лучше подойти к завершению, когда станет видно, на чьи скалы выкинуло галеру.

Елена молчала, присматриваясь к поединщикам. Она была не единственная, кто сравнивал Насильника, похожего на старое высохшее дерево, и барона — атлетичного молодца в расцвете лет. Буржад казался выше искупителя, по меньшей мере, на две головы и раза этак в полтора шире в плечах. Контраст дополнительно подчеркивался одеждой — очень бедный, истертый халат Насильника и яркий поддоспешник Арфейла в трех цветах, рассчитанный, судя по всему на то, чтобы хозяин мог снять кирасу и тут же заняться чем-нибудь светским, не тратя время на переодевание. Роскошный ватник даже не имел типичных для такой одежды заплаток из кольчужного полотна под мышками, чтобы защищать проймы кирасы.

— Дайте этому… — барон скривил губы в демонстративно-брезгливой гримасе. — Кольчугу или хотя бы щит!

Елена вздрогнула, услышав странные, сиплые звуки, больше похожие на астматический кашель или хихиканье гиены. Неприятные звуки подействовали как звонок рефери, оборвав разговоры вокруг арены. Отсмеявшись — впервые на памяти Елены — Насильник улыбнулся, совсем как накануне, то есть, будто лишь он мог оценить некую очень злую шутку, полную скрытого от прочих юмора.

— Моя кольчуга есть вера в Господа нашего, — сообщил искупитель, растянув бескровные губы в зловещей ухмылке. — Промысел Божий — мой щит. Вражий клинок тронет меня лишь по Его воле, а значит, я облачен в лучшую на свете броню. И ежели свет истинной веры пугает противника, кто направляет его руку?

Буржад стиснул челюсти так, что мог бы, наверное, перекусить железный прут, затем коротко приказал:

— Меч!

Поединщики встали друг против друга, женщина машинально сглотнула. Она знала, что Насильник отличный боец, но… все-таки пожилой копейщик выглядел очень бледно в сравнении с противником. Только сейчас Елена заметила, что искупитель подвесил к веревочному поясу халата нечто, похожее на граненый гвоздь или, скорее даже на железнодорожный костыль. Будто желая предстать в еще более жалком свете, Насильник полностью разулся и встал худыми, мозолистыми ногами на холодную землю.