— Сергею Петровичу пришлось срочно выехать на объект, крупное чэпэ, и я действую по его указанию, — сообщил он деловито. Потом смягчился, посмотрел на Веронику как будто с сожалением. А у той внутри всё оборвалось. Действовал по указанию отца? То есть, надо понимать, выследил Шаламова и… поступил с ним так же, как с её бывшим мужем?

Томить паузами Сергеев не стал:

— Босс попросил найти Эдуарда Алексеевича. Мне очень жаль, Вероника Сергеевна, но с ним произошёл несчастный случай, — и поспешно добавил: — Он жив! Разбился этой ночью на мотоцикле и сейчас находится в травматологии в третьей городской больнице. Тише, тише, Вероника Сергеевна… не надо плакать… ничего ведь такого уж страшного не случилось.

Безопасник замешкался на миг, но затем робко приобнял Веронику за плечи. Ей и самой стало неловко от того, что не могла сдержаться и разревелась.

— Он сильно пострадал? — спросила она, всхлипывая.

— Нет, — с готовностью ответил Сергеев. — Ему очень повезло. Ушибы, сотрясение мозга, перелом ноги, но ничего такого уж серьёзного.

Веронике не хватило смелости признаться даже самой себе, что она испытала облегчение. Шаламов не с официанткой! Всё это время он был в больнице. Да, это, конечно, несчастье — то, что случилось с ним, но он поправится. Она найдёт лучшую клинику, лучших врачей. Его вылечат, она всё сделает, чтобы его вылечили.

— Я хочу к нему.

Сергеев заметил, что поздно уже, что лучше подождать до завтрашнего утра, но Вероника ни в какую не соглашалась.

В больнице Вероника снова разрыдалась. Уж очень её впечатлили облупленные до кирпичной кладки стены палаты на шестерых, густой, спёртый запах лекарств, хлорки, немытых тел, храп, стоны, старческий кашель. А больше всего — Шаламов. Он лежал на железной койке прямо рядом с дверью. Лежал на спине, сложив руки на груди, совершенно неподвижный, точно не живой. Лишь еле слышное дыхание помогало отогнать навязчивые жуткие ассоциации. Тем не менее она легонько коснулась его руки — тёплая. Тихонько позвала по имени, но он не откликнулся. Сердце её болезненно сжалось.

Дежурный врач, совсем молодой мужчина, то ли полупьяный, то ли сонный и отчего-то весёлый, заверил её, что положение Шаламова не внушает никаких опасений.

— У него закрытый перелом лодыжки без смещения, сотрясение мозга, трещина в ребре. Так что легко отделался ваш Шумахер. Месяц-полтора в гипсе поскачет и всё, — беспечно улыбался он, шумно прихлёбывая чай из огромной кружки.

Конечно, хирурги да травматологи насмотрелись тут всякого, привыкли и не к такому, но для Вероники «легко отделался» — вовсе не утешение. То, что он, её Эдик, лежал в той вонючей палате на казённых простынях, казалось чем-то немыслимо диким и ужасным. Она снова начала всхлипывать. Врач шумно вздохнул, поднялся, плеснул в стакан воды и молча подал ей. Причём с таким выражением, словно действовал согласно заранее выработанной инструкции «Как обходиться с родственниками больных», которая ему уже порядком поднадоела. Вероника стакан взяла, но пить не стала — неизвестно, кто ещё пил из этого стакана и когда его мыли. Тем не менее кивнула в знак благодарности, затем спросила срывающимся голосом:

— А ему… ему очень больно?

— Да он вообще балдеет, — хохотнул врач, — после промедолчика. Ну а завтра… завтра посмотрим, может, новокаиновую блокаду сделаем, а может, и таблетками обойдёмся. Да что вы в самом деле так разнервничались? Говорю же, ничего с ним страшного нет. Поверьте, лучше гипс и палатка, чем гроб и оградка. На вашем месте за ногу бы его я не волновался, а вот что странно — он не хотел говорить даже своё имя. Близких он тоже называть отказывался.

Врач посмотрел на Веронику, как ей показалось, с насмешкой и лёгким подозрением, мол, не от тебя ли он так рвался прочь.

— Мы просто немного поссорились накануне, — нервно сказала она.

Врач-шутник Веронике совершенно не понравился. Он не осознавал и не желал осознавать всю глубину трагедии. По его мысли, не при смерти — значит, хорошо. Нет, завтра же она перевезёт Эдика в другую клинику, в лучшую частную клинику, где с потолка не будет сыпаться штукатурка, под боком никто не будет кашлять и храпеть, а врачи будут относиться к нему со всей серьёзностью и ответственностью.

С утра пораньше Веронику разбудил Дёмин, позвонив, наверное, в десятый раз за минувшие сутки.

«Вот достал!», — с раздражением подумала она, терпеливо отвечая на его вопросы.

— Разбился на мотоцикле… лежит в больнице… пока в третьей городской… да, в травматологии…

Сухо попрощавшись с Дёминым и с удивлением подумав, как с ним мог сойтись Эдик — ведь они такие разные, Вероника позвонила отцовской секретарше на домашний и велела как можно скорее организовать перевод Шаламова в хорошую клинику.

Мы договорились встретиться в субботу в три на «старом» месте — у фонтана в сквере. Я как раз сдала учебники в библиотеку и помчалась на встречу.

Времени ещё оставалось порядком, но мне почему-то не терпелось поскорее оказаться на нашем месте. Оно как будто само по себе грело душу и успокаивало… отчасти успокаивало — на сердце всё равно было тяжело. И даже не столько из-за нашей размолвки с Эшем — мы ведь в конце концов помирились, как из-за самого факта, что он видел тот ужасный момент. Как вспомню, до сих пор внутри всё холодеет. Стыдно невыносимо. И ведь мне даже оправдаться нечем — он тысячу раз прав. Даже мне от самой себя стало противно. А каково ему? И всё же он смог меня простить, хотя я видела, как ему это было тяжело. Он не понимал этого и не принимал, а всё равно простил. Мне кажется, я теперь люблю его ещё сильнее. И ещё больше боюсь его потерять.