— Ну ничего, вон у тебя костыль какой знатный.

— Ладно, пойдём прошвырнёмся.

Погода и впрямь стояла чудная. Солнечно, безветренно, немного жарко, но от Ангары веяло свежестью и прохладой. Взяли по две пол-литровые бутылки «Колчака» — Дёмин то ли из принципа, то ли из экономии буржуйское пиво не пил. Разговор шёл вяло, но при этом скучно не было. Наоборот, чувствовалось какое-то умиротворение, в кои-то веки.

Дёмин передал последние новости из академии, рассказал, как искал его по всем частным клиникам и всякий раз натыкался на глухую стену. Но о ней, об Эм — ни словом не упомянул. И хорошо, думал Шаламов. Хотя что уж скрывать, ему хотелось знать, как она. Поняла ли, что он в курсе её отношений с тем мужиком на мерине?

За первой бутылкой последовала вторая, а затем и третья. Пиво пилось легко и раскрепощало. Мир, такой тусклый и неприятный, вдруг сразу заиграл всеми красками.

«Блин, надо было напиться раньше», — усмехнулся про себя Шаламов. По Набережной мимо них фланировали девчонки в коротких юбочках и сарафанах. Он им улыбался и подмигивал, они хихикали в ответ.

— Слушай, Дёма, не хочешь подружку завести.

— Как это? — Дёмин, густо краснея, уставился на него в немом изумлении.

— Легко и просто.

Четвёртый и пятый «Колчак» прошли незаметно под уроки художественного съёма. Шаламов напоказ и виртуозно знакомился со всеми мимо проходящими девчонками, что мало-мальски отвечали его представлениям о женской красоте. К большинству из них Дёмин бы и подойти не рискнул.

— Выбирай, — пьяно шепнул ему Шаламов, зацепивший двух симпатичных подружек.

Потом все вчетвером почему-то ушли с насиженного места в какой-то двор-колодец, где на детской площадке два хипповатых парня громко пели под гитару: «Ой-о, ой-о, ой-о, никто не услышит…». К ним они и подсели без всяких здрасьте.

— А что-нибудь из «Пикника» умеешь? — спросил Шаламов, когда парни допели «Чайф».

— Например, что? Я, вообще, «Чайф» люблю, но кое-что и из «Пикника» знаю, — ответил тот, что с гитарой. Его лицо закрывали длинные тёмные пряди, с виду давно не мытые и не чёсанные. Но Шаламову этот гитарист всё равно казался замечательным.

— «Самый звонкий крик — тишина» знаешь?

Парень хмыкнул, ударил по струнам и надсадно запел:

— Он войдет, никого не спросив, ты полюбишь его не сразу,

С первого взгляда он некрасив, со второго — безобразен.

Шаламов слушал, почти с восторгом глядя на этого хиппи. На площадке тем временем началась суета. Делегация из молодых мам попросила непрошенную компанию удалиться и петь где-нибудь в другом месте. Желательно подальше. Девчонки ввязались с женщинами в перепалку, Шаламов же как будто их вовсе не видел и не слышал.

— А можешь «Смутные дни»…?

— Неа…

Шаламов недовольно скривился.

— Ну а «Истерику» можешь?

Была ему «Истерика».

— Здесь же дети! — с чувством воскликнула одна из мамочек, почему-то обращаясь непосредственно к нему.

Шаламов, держа в пальцах незажжённую сигарету, указал ею вверх и флегматично ответил:

— Мы все здесь дети. Божьи.

Потом в помощь женщинам подоспела тяжёлая артиллерия — бабушки. Насели так, что от их ругани никакой музыки не было слышно.

— Поехали ко мне, — позвал всех Шаламов.

— А Вероника? — шепнул ему Дёмин.

— Какая, нафиг, Вероника? Это моя хата!

Но гитаристы как-то незаметно слиняли, а без них у Шаламова угас весь кураж. Одна из подруг предложила:

— Можно поехать к нам!

Шаламов посмотрел на них так, будто впервые увидел и не понимал, кто они и откуда. Потом обхватил одной рукой Дёмина за плечи:

— Пошли отсюда.

Девчоночье "А мы?" пропустил мимо ушей.

Дёмин проводил его до дома — уж больно того развезло, аж качало. По пути Шаламов всё же не удержался:

— А как там Эм поживает? — спросил, пряча за ухмылкой напряжение.

— Отлично, — ответил Дёмин. — Сегодня работает.

— Пойдём поднимемся? Ещё посидим…

— Нет, поздно уже, домой надо, — отказался Дёмин и поехал к себе.

Шаламов вдруг разозлился: он тут загибается, а ей — отлично! И вместо того, чтобы вернуться домой, поймал зачем-то частника.

Тот не хотел везти такого пьяного, но Шаламов сунул ему купюру и пообещал: «Тут недалеко». Бедняга намучился, пока вёз Шаламова — тот или нёс какую-то несусветную чушь, или клевал носом, засыпая, и на вопросы: «Куда дальше?» не отвечал. Покружив по центру, таксист, наконец, высадил его у «Касабланки».