— Почему вы больше не надеваете мундир? Вам очень к лицу! Стесняетесь? Вы произвели сокрушительное впечатление на дам, когда заявились в первый день в этой оливковой форме, с таким внушительным иконостасом на груди... Выбросили флаг, а потом — всё?

— Нужно было ведь произвести первое впечатление, верно? А теперь мне и в свитере неплохо.

Свитер, кстати, был отличный: крупной вязки, шерстяной, с брезентовыми вставками. Отлично сочетался с любыми штанами и сапогами и грел душу. Мне его предложила Натали — по сходной цене, когда возвращала вычищеный, починенный и отмытый хаки. Она, оказывается, еще и вязала!

— Это ведь не мундир имперской армии, верно? — Сартано сожрал одну из моих пешек и перешел в наступление.

— Это форма Корпуса пограничной стражи, — кивнул я и сделал рокировку.

— Я что-то слыхал про имперских пограничников... Вы не участвовали в войне, да?

— Мы защищали границы Родины от бандитов, наркоторговцев и контрабандистов. И продолжаем это делать...

— Но здесь, на "Голиафе", и в Энрике-о-Навегадор, и в Винланде нет имперских границ!

А он навел обо мне справки! Наверняка имел беседу со вторым помощником — кроме него никто мои документы не разглядывал. Кроме билета, естественно... Пришлось отвечать в соответствии с легендой:

— Границ нет, имперцы есть. Я участвую в программе по репатриации, пытаюсь вернуть эмигрировавших специалистов на родину. Почему этим занимаются пограничники? Как вы верно заметили — мы не участвовали в войне. Поэтому с нами более охотно общаются и те, кто сбежал от Республики в самом начале, и сами лоялисты — тоже. Если бы я носил черную форму преторианца — народ шарахался бы, как черт от ладана, верно?

Сартано усмехнулся:

— Однако, логика... Ну, да в логике что вашей хунте, что новым имперским властям не откажешь. В правительстве у вас сидят неглупые люди, а молодой император не строит из себя всезнайку и наместника Бога на земле — и слушает специалистов.

— Именно... И ради этих самых специалистов я здесь и нахожусь.

Он поставил конем вилку и выбил из игры одну из моих ладей. Вот ведь проходимец! Ну ничего, настало время для решающего удара — или пан, или пропал! Мой мощный правый фланг, укрепленный ферзем и второй ладьей, перешел в атаку, и Сартано на некоторое время замолчал, пытаясь выработать ответную стратегию. На доске стало пустовато, появился оперативный простор.

— А вы по политическим взглядам кто, поручик? Монархист, республиканец? Как у вас с этим в корпусе? Я, например, либертарианец. Устройство Сипанги кажется мне наиболее эффективным. Отпустите вожжи бизнесу — и невидимая рука рынка порешает большинство проблем общества. Действуя по законам выгоды, предприниматель волей-неволей работает на благо окружающих...

Я прикрыл глаза и вспомнил чумазых малолетних рабочих на рудниках северо-востока, синих от голода жителей столицы и спекулянтов, задирающих цены во время неурожая семилетней давности. Невидимая рука рынка? Ну-ну... Так случаются социальные революции. А вслух сказал:

— Нет такого преступления, на которое не пойдет капитал ради прибыли в триста процентов...

— Это кто сказал — Новодворский? Вы что — социалист?

— Это сказал один из лаймовских профсоюзных лидеров. А я — пессимист.

— Пессимизм — это состояние души, а не система политических взглядов! — Сартано был доволен, он загнал моего короля в угол, но не видел грядущей вилки, которая угрожала его ладье или ферзю.

— Ну, почему же? Считаю, что хороший политик и хороший человек — понятия несовместимые, — вещал я, уничтожая фигуры доктора одну за другой, — И в принципе не надеюсь на то, что та или иная государственная машина или политическое учение могут кого-то осчастливить. Задача любого государства — защищать самое себя. Задача любой политической партии — захват, удержание и использование власти для реализации собственной программы. Государство — слуга народа? Какая дичь... Общественный договор — миф! Никто ни с кем не договаривался. Есть чудовище, которое мы кормим, чтобы оно защищало нас от других чудовищ — например, ваших волшебных бизнесменов — и при этом не сожрало нас с потрохами. Вот и всё.

— Выходит, вы служите чудовищу? — он приуныл, оставшись со своим королем и парой легких фигур.

— Получается, так. Но мое чудовище говорит на понятном мне языке, не строит из себя зайчика и в данный исторический период наконец занялось заботой о нас, грешных, ибо почуяло, что скоро жрать будет некого. Стадо нужно подрастить, откормить и пополнить свежими овечками и баранами... Чем я и занимаюсь. И вполне осознанно — на нашем лугу подросла зеленая травка, и пастух симпатичный и на скрипочке играет, а псы — дрессированные и кусают только самых тупых баранов, — играть роль желчного пограничника мне даже нравилось.

— Вы говорите жуткие вещи! — Луиджи Сартано видел, что проиграл, и потому расстроился, — Я требую реванша — и в беседе, и в игре. Думаю, мне удастся вас переубедить, вот только прибудем на Сипангу — и я вам там всё покажу...

А вот это было очень кстати!

— С превеликим удовольствием, доктор. Ловлю вас на слове! — аппенинец погрозил пальцем, встал со стула, забрал свою подушечку и пошел в сторону буфета.

Разбросанные по столу шахматные фигуры пришлось убирать мне.