— И где это мы? Это что такое вообще? — спросил он, морща нос от резкого запаха.

— "Гуталиновый завод братьев Иганов", — гордо ответил я, — Дайте-ка мне шамонит.

— Шамонит?

— Шамонит. А что, по-вашему, в этой торбе?

— Мы таскаемся с парой кило шамонита? — кажется, даже его проняло.

Настало мое время торжествующе улыбаться. Я включил фонарик и осветил помещение. Вот они — резервуары с ингридиентами! Воск, пальмовое и терпентинное масло, патока, шеллак и — анилиновый краситель! Я забрал из рук Ариса торбу и полез по металлическим скобам, наваренным на стенке большого бака. Оставалось только открыть крышку и высыпать размолотый в порошок шамонит в черную жижу.

— Дайте-ка мне вот эту кретинскую лопату! — попросил я.

Особист всё-таки дураком не был и протянул мне сразу ту, которая была измазана в черной краске. Я осторожно и тщательно перемешал содержимое резервуара, потом вернул лопату вниз, закрыл крышку и сказал:

— Готово.

— Всё? Мы за этим столько времени торчали в Гертоне? — Арис так ничего и не понял.

Откуда ему было понять? Он ведь не бывал на Золотом острове и не общался с достойным юным джентльменом, с честью несущим звание чистильщика обуви. И не вчитывался в сопроводительную документацию к этому жуткому горючему, в которой была указана точная концентрация шамонита, необходимая для моментального воспламенения.

Первые бунты в войсках Федерации начались через недели две — мы уже были далеко от Гертона. Загоралась обувь, конская упряжь, портупеи и кобуры. Случались пожары на складах, в полевых лагерях, обозах. Чаще всего горели гертонские сапоги — прямо на людях, во время маршей и стоянок. Количество обожженных и пострадавших исчислялось сотнями, убытки были просто колоссальными. Проверки зачастили на Гертонский кожевенный завод, производство кошмарили день за днем — но найти источник проблемы не могли.

Кто-то из местных вспомнил про шамана и про дикие и странные происшествия в городе, про негаснущую надпись. Среди солдат пошли слухи, что гертонская обувь — проклята. Целые роты и батальоны отказывались носить гертонские сапоги. Рабочие с кожевенного роптали и боялись выходить на смены — их вины в происходящем не было, но коситься и отплевываться при их виде начинали всё чаще и чаще. Солдаты и вовсе грозились вернуться в город и разнести фабрику по кирпичику.

Наступление застопорилось — в вельде на жаре что в штиблетах, что босиком — всё едино, много не навоюешь. А найти замену самому массовому производителю армейской обуви быстро было просто невозможно. Бардак нарастал, хотя количество случаев возгорания сапог уменьшалось с каждым днем, а среди загоревшихся попадались пары из Лисса, Зурбагана, Альянса — черт знает, откуда еще. Но эти случаи были единичными.

Огромный грузовоз с сапогами привезли только через месяц — с Аппенинских островов, и таким образом решили проблему, которая и без того решилась сама собой. Резервуар с анилиновым красителем на гуталиновом заводе братьев Иганов, которые с началом войны занимались исключительно поставками в армию, уже показал дно.

Это оказалось чудовищно просто — Фахнерт дал на лапу таможенному чиновнику, тот поделился с береговой охраной — и "Малышка" вошла в устье болотистой речушки у колонии Кантервиль — мерзкого, пропахшего тиной и древесной смолой местечка в десяти верстах от Лисса. У нашего капитана тут был знакомец — Гоан Гнор, он со своей женой Дэзи и детьми жил на отшибе, в крепком каменном доме и враждовал со всем светом, потому что был человек принципиальный и порядочный. По этой же причине он ненавидел Грэя и Федерацию и мечтал переехать в Наталь — но из четырех его детей двое болели и не вынесли бы дорогу.

Мы привезли для ребятишек антибиотики, хинин, ацетилсалициловую кислоту — и Гоан в лепешку готов был расшибиться ради нашего дела.

"Малышка" ушла в море, ведомая своим неистовым капитаном — таможенник демонстративно прикрыл глаза ладонью. Фахнерт продолжал охоту на корабли. А мы впятером переоделись в рабочие комбинезоны на шлейках, грубые ботинки и клетчатые рубахи, загрузили фургон реечками и штапиками — у Гоана была лесопилка — и отправились в Лисс. Он честь по чести оформил нас наемными рабочими, справил все документы и обещал помочь трудоустроиться — с рабочими руками были проблемы, почти все низкоквалифицированные рабочие отправились в армию — там заработок был куда выше. Могли попытаться загрести и нас — набор добровольцев шел агрессивно, напористо. Поговаривали и о мобилизации. Потери росли, и, даже несмотря на оплату и обещанные участки земли на берегах Лилианы и Руанты, поток волонтеров иссякал. Но мы не собирались тут задерживаться.

Через три дня должна была проходить церемония чествования павших героев. И чествовать собирались излюбленным у лиссцев способом — музыкой и небесными фонариками. Я пропустить это событие никак не мог: уж больно въелась мне в память фантастическая картина, которую я видал на карнавале: гавань, полная парусных кораблей, и мерцающие огни, летящие в ночном небе.

Фургон трясся на мощеной булыжником дороге, народ дремал на паллетах со штапиками, Арис что-то чиркал в блокноте. Он диковато выглядел в этой простой, грубой одежде из плотной хлопчатобумажной ткани и чувствовал себя неловко. Остальным было наплевать — Эш и Тесфайе и вовсе повалились друг на друга и храпели в два голоса. Кузьма жевал травинку, посматривая из-под тента на пробегающие по небу облачка.

— Тпр-р-ру! — сказал Гоан, — Ну, чего вам еще надо, мистер Корк?

Послышалось конское ржание и топот — там явно было несколько всадников.

— Чего мне надо? — взревел прокуренным, хриплым голосом некто, — Чего мне надо, сукин ты сын? Мне надо, чтоб ты сдох и оставил Дэзи в покое!

— Послушайте, восемь лет прошло, мистер Корк! Ну, сколько можно..

— Сколько можно, сукин ты сын? Гоан, мать твою, это каким ублюдком нужно быть, чтобы не пускать детей к врачу? Я прямо сейчас заберу Вилли и Джесси, и...