Он наклонился ко мне, его пальцы впились в мое бедро.

— Иззи, — прошипел он.

— Мама все время работала. Находила места поближе к школе, чтобы мы с Адди могли ходить пешком, если она не могла нас отвезти. Когда мы были маленькими, при каждом новом переезде она водила нас туда-сюда по дороге от дома до школы, и повторяла: «Запоминайте, девочки. Не идите другим путем, мои королевы. И не разговаривайте с незнакомцами, никогда. Сразу же возвращайтесь домой безопасной дорогой, а потом звоните своей маме, чтобы сообщить ей, что вы крепко заперлись».

Джонни молчал.

— Она открывала банки с супом, чтобы я могла разогреть их для нас с Адди, если мне приходилось готовить ужин. Бутерброды с сыром и суп. Вечер за вечером. Все, что я могла приготовить, но и все, что мама могла себе позволить. Она звонила, чтобы убедиться, что я выключила плиту. Мне было семь.

Ладонь скользнула вверх по моему бедру, Джонни придвинулся ближе, но ничего не сказал.

— Когда мне исполнилось девять, я перешла на бутерброды с сыром на гриле. Тебе нравится мой гуакамоле, но тебе стоит попробовать мои бутерброды с жареным сыром. За них стоит умереть.

— Это не смешно, Иззи, — мягко заметил он.

— Но мы были счастливы.

Его голова дернулась.

— Мы были друг у друга, и поначалу мы с Адди знали только, что без отца маме безопаснее, а раз ей было хорошо, то и нам тоже. Когда мы поняли, что существует нечто большее, мы уже уяснили, что это ничего для нас не значит, потому что вместе мы оставались счастливыми. А потом она умерла, и, честное слово, Джонни, впервые после побега от отца, я была несчастна.

Его глаза опустились, он отодвинул мое вино в сторону и притянул мою руку к себе.

На мне снова был мамин браслет.

— Он дешевый, — прошептала я.

Джонни не поднял глаз.

— Мы с Адди покупали ей подвески на каждый день рождения, используя часть накопленных денег, которые бабушка посылала на наши дни рождения. Когда мамы не стало, мне достался этот браслет. Адди — два браслета с подвесками «Величайшая мама в мире» и «Мама № 1». Я купила Адди подвеску, когда у нее появился Брукс, и подарила ее вместе с ними.

Его палец теребил подвеску в виде лошадиной головы.

— Она танцевала с нами в гостиной и каждое воскресенье пыталась выкроить время для вечернего ухода за лицом, с помощью масок из меда и овсянки, и водила нас смотреть на звезды. Она превращала в игру стирку белья в прачечной, очень хорошо скрывала те времена, когда приходила арендная плата, а ее зарплаты не хватало, и мы были на мели. Она была солнечным и лунным светом, медом, песней и любовью. И она была у меня какое-то время, а потом Богу понадобилось призвать ее, поэтому мне пришлось ее отпустить.

Его глаза обратились ко мне, и в них читалась боль — боль за меня. И она проникала глубоко внутрь меня.

И поселилась там.

И я хотела ее.

Мне она была нужна.

Это был клад.

— Она была сделана из железа, — прошептала я. — Железа, стали, гранита и всего прочного, окутанного в перья, гусиный пух, шерстку котенка и все мягкое. Она была самым драгоценным подарком, который я когда-либо получала, и будет им до тех пор, пока у меня не появятся собственные дети.

— Замолчи, — грубо приказал он.

Я замолчала.

— Я не могу стереть это, — заявил он, и кровь запела в моих венах. — Не могу сделать это лучше.

О, боже.

— Джонни…

— Мы ведем войны из-за земли, нефти и эгоизма, когда должны вести войны против мужчин, которые заставляют женщин жить такой жизнью со своими детьми.

— Мы были счастливы, — напомнила я ему.

— Вы могла бы быть счастливее, — возразил он.

Я снова замолчала.

Джонни не нарушал молчания, поэтому я спросила:

— Ты уже закончил узнавать меня?

— На данный момент? — выпалил он. — Да. Закончил? Ни в коем случае.

Моя кровь воспламенилась.

— Ты… эм… хочешь поговорить о своей маме? — осторожно спросила я.

— Она ушла, когда мне было пять, Тоби — три. Он ее не помнит. Я помню. Она была удивительно красива. И до глубины души эгоистична. С тех пор я ее не видел. Отец тоже. Он так и не смог забыть ее. Я ненавижу, что она причинила ему столько боли, но ее уход означал, что у нас с Тоби появилась Марго, так что, думаю, у нас все было лучше, чем могло бы быть. Вот и вся история.