Римма подошла к машине. В салоне никого не было. Все трое, конечно, поднялись наверх, в квартиру Беззубика. Втроем навалятся на Федора. Если он, конечно, не отправился по делам. Еще раз взглянула на машину. Может быть, в квартире только двое убийц. Хотя какая разница. Ей не справиться и с двумя. Но узнать, сколько человек вошло в дом, обязательно нужно. Хотя бы для того, чтобы предупредить милицию, которая должна приехать с минуты на минуту. Если Света дозвонилась, а не дозвониться на «ноль два» практически невозможно, то милицейская машина будет здесь буквально через несколько минут.

Она увидела сидевшую рядом, метрах в пяти, девочку, возившую у подъезда коляску с куклой. Римма подошла к ней.

— Здравствуй, девочка, — поздоровалась она как можно приветливее и улыбнулась малышке.

Ребенку было лет пять, не больше. Но девочка, очевидно, получила строгие указания — ни с кем не здороваться. Именно поэтому она хмуро взглянула на незнакомую тетю и опустила голову, продолжая играть с куклой.

— Ты меня извини… — Римма присела на корточки рядом с ней. — Видишь ли, я хочу узнать, кто приехал на этой машине. Сколько дядей там было. Двое или трое?

Девочка взглянула на нее и снова ничего не ответила. Римма от волнения сняла очки. Близоруко прищурившись, взглянула на девочку и спросила:

— Ты не хочешь мне помочь?

— Мне не разрешают разговаривать с незнакомыми людьми, — рассудительно ответила девочка.

— Не нужно разговаривать, — согласилась Римма. — Только скажи. Двое там было мужчин или трое?

— Не знаю. Много, — ответила девочка.

— Столько? — показала ей два пальца Римма.

— Нет, — покачала головой девочка.

— Столько? — Римма показала три пальца.

— Да, — кивнула девочка, — их было три. Я видела.

— Нужно говорить трое мужчин, — улыбнулась Римма, поднимаясь с корточек и надевая очки. — Спасибо тебе. Как тебя зовут?

— Люся.

— Спасибо тебе, Люся. — Римма вернулась к машине. Значит, все трое гадов приехали вместе. Скоро здесь должна появиться милиция. Нужно что-то придумать.

Если они успеют найти магнитофон с пленкой до того, как приедет милиция, и сотрут запись, — то ей никто не поверит.

Римма обернулась и увидела, что девочка внимательно за ней наблюдает. Она снова подошла к малышке.

— Люся, я войду сейчас в дом. А ты оставайся здесь. Если приедет милиция, скажи, что я в доме. Пусть сразу бегут на третий этаж. Все поняла?

— Поняла, — улыбнулась девочка.

— Ты знаешь, как выглядят дяди милиционеры?

— Знаю. У меня папа милиционер, — ответила девочка.

— Да?.. — изумилась Римма. — Что ж, тем лучше, — улыбнулась Римма на прощание и поспешила к подъезду.

Двери были открыты. Здесь, в старом трехэтажном доме, не было замков с кодом. Римма помедлила и вошла в подъезд. В конце концов она просто обязана что-то предпринять. Хотя бы ради Николая Николаевича.

Это было обычное здание на Малой Бронной. Ничем особенно не примечательное, довольно старое, даже ветхое, уже давно требовавшее ремонта.

Как обычно бывает в таких случаях, на капитальный ремонт не хватало средств и не хватало квартир, чтобы выселить туда жильцов этого пятиэтажного дома с мансардой. На втором этаже уже пять лет в своей однокомнатной квартире жил Игнат Сайфулин. Когда-то у него была семья — жена и дочь, и он жил тогда совсем в другом месте. Причем неплохо зарабатывал, часто получал премии на заводе и даже один раз съездил за рубеж. То была совсем другая жизнь, и Сайфулин каждый раз вспоминал ее с умилением.

Тогда он особенно не злоупотреблял, опасался сурового парткома, принципиального профкома и назойливого комсорга. Все изменилось после девяносто первого. Сначала он лишился всех сбережений — деньги копил на машину. Больше восьми тысяч превратились в бумагу. Потом они сдали свою трехкомнатную квартиру, полученную от завода, и вложили все деньги в МММ. Чем кончилось предприятие, всем хорошо известно. Теперь Сайфулин «посылал» своих знакомых и незнакомых именно на эти три буквы. В одночасье семья осталась без денег; нечем было даже платить за однокомнатную квартиру, которую они снимали в другом районе города.

Сайфулин начал пить по-настоящему, благо партком, профком и комсорг канули в Лету. Ощущение свободы пьянило сильнее всякой бутылки. Можно было говорить что угодно. И ругать кого угодно. Таким и было первое чувство свободы. Но оказалось, что такой же свободой обладал и директор. Он мог платить, а мог не платить своим сотрудникам зарплату. И мог «прокручивать» заводские деньги, отдавая их в банки, которые возникали только для того, чтобы сразу лопнуть.

Семья Сайфулиных еще умудрялась как-то сводить концы с концами, но произошло самое худшее, что могло произойти.