Стиль её шага напоминал мне больную пульсацию в голове, когда просыпаешься с похмелья и кто-то изнутри будто бьёт тебя маленькой битой по вискам. Стиль её одежды говорил мне, что она никто иной, как палач, пришедший за моей, уже порядком сгнившей, душой. Я буду долго думать о ней. Ева была прекрасна в любом образе. Она любила пальто в пол и мои руки на нём. В любом платье – словно в наготе, неотразима!

Весьма и весьма странно-волшебный человечек, что пришёл в мою жизнь и превратил меня из мужчины в щенка, способного лишь искать помощи. Щенка, что не умел говорить и понимал только чувства. Увы, она терпеть не могла шумные вечеринки, а я с ума сходил, потому-то не мог позволить себе праздности рядом с ней. А иногда наоборот, погружалась с головой в пучину летящих событий на очередной тусовке, и лови её теперь, скрипя зубами на каждом шагу. Как щенок скрипел, всегда, ища помощи в её действиях, но из раза в раз получая компромисс.

Невозможно было наблюдать за взглядами, ползающими как тараканы по её тонкой фигуре. Вроде и горд должен быть, что со мной она, вся такая, собранная из лучших черт, которыми только может обладать женщина, а вроде и хочется встать посреди этого банкета и громко-громко прокричать «Хватит!». В такие моменты всегда Ева грустила, не хотела она моей ревности. Видимо я сам себе всё это выдумал. Слишком нежен и прекрасен был образ её в моей голове, чтобы быть правдой. Но вот снова и опять, трогая её за руку понимаю, что реальна она, либо сон вокруг меня слишком затянулся. Она реальна, и мы принадлежим друг другу.

Пряча ото всех своё великолепие под одеждой Ева наряжалась всегда как новогодняя ёлочка, что, несомненно, пугало и завораживало меня одновременно. Будь я учёным в области Евоведения, я бы обязательно смог прочитать её настроение по новым платьям и ошейникам, но, к счастью, я наблюдатель, а потому просто ждал чуда и любовался.

Она любила прерывать молчание своим голосом. Она любила петь в подвалах богатых домов, окутывая своим вечерним томным голосом повседневную тоску, словно старуху в новые шали. В какой-то момент её тихое пение переливалось в чудесное звонкое перекрикивание с окружающим её миром. И она кричала первой, да так сильно, что я и не думал прервать этот чудесный миг.

И даже когда я был в ином, обычном мире, она брала меня за шкирку и вытаскивала оттуда. Что бы ни происходило за окном – это меркло, моментально гасло под её ладонью на моей небритой щеке. Она была рядом со мной, когда я был забыт всеми. Отвергнутый вселенной, но любим её тенью. Красив и свеж снаружи, но стар и вреден внутри. Благодаря этому, каждый день я мокрый от ледяного дождя жду её на улице, пусть даже на небе ни облачка.

Казалось бы, я должен быть счастлив. Ведь я спокоен, что со мной она. Всегда думал, что во внутреннем спокойствии и есть счастье, но это было отнюдь не так. С какой скоростью она делала меня спокойным и счастливым, с такой же расшатывала мою нервную систему и избивала арматурой моего беззащитного внутреннего ребёнка. Но даже в этом, чёрт побери, она была великолепна! В какой-то момент арматура превратилась в волшебную палочку, которой она, как мне казалось, излечивала меня. Кожа моего ребёнка огрубела, удары уже чувствовались как ласки, о которых я не смел и мечтать. Мой ребёнок вопил от счастья и боли.

Я прошу тебя, прости, Ева. Прости за всё, что я сделал тебе вчера, делаю сейчас и сделаю в будущем. По сей день, смотря на тебя моя голова невольно вжимается в плечи, пытаясь хоть на мгновение представить то тепло твоих объятий, а руки мои трясутся в невыносимой боли, что они не могут снова запутаться в родных, чёрных как смоль волосах. Я точно знаю, ты сейчас читаешь это. Именно ты, по ту сторону этой бумажки, запачканной моими мыслями. Это моя записка тебе и миру, и пишу я её, пока тараканы в моей голове, что ещё помнят милое мне лицо, окончательно не разбежались и я не стал обычным слюнтяем. Хлюпиком, которым был до встречи с тобой. Пока я помню те мгновения – я счастлив в собственном безумстве. В этой записке я прошу меня простить. Всё то, что мы натворили… Не могу я это больше держать в себе. Не могу более. Это последняя ода моей мечте и нашим радостям. Знала бы она, как я был счастлив отражаться в её глазах. Каждая секунда в этом омуте была прекрасна.

Первые буквы этой записки родились, когда я был практически мертв. Почти конец, вот он, финал. В предсмертной агонии, поверь мне, Ева, горизонт планирования сужается до трёх-пяти секунд, и даже эти последние мгновения своей жизни я решил посвятить тебе. В предсмертной агонии уже не важно, кто, кому и сколько всего сделал, важно лишь слово, последнее слово, которое ты скажешь умирающему миру. Ведь по сути своей смерть – это лишь конец срока службы твоего тела. А в твоём теле есть дурацкий мозг, который и создал иллюзию мира вокруг тебя. На рубиконе последнего горизонта событий понимаешь, что весь мир – лишь чушь, созданная любым Богом, то есть тобой. А раз весь мир – просто оригами, собираемое твоими чувствами и мыслями всю жизнь, то из кучи бумаги вокруг я решил выбрать ту, на которой нарисовано твоё милое лицо. Я решил рассказать о тебе всем тем, кто забыл, что же это такое – по-настоящему жить. Пусть знает каждый – среди тысячи выдуманных мной событий и поступков я всё же создал что-то действительно прекрасное – твой образ.

К слову, Ева была далеко не первой моей любовью. Даже первая любовь – всегда и у всех разная.

Каждый знает, что такое любовь. Эта ваша религия, безбожна, сумасбродна и непредсказуема. Есть определённые различия, как я считаю, между наивной и прекрасно чистой детской любовью, и той самой «взрослой любовью», где наивность превращается в «жонглирование бензопилами».

Для начала о первой наивной любви, в которой ты готов полностью отдать всё, что есть. Как и обычно бывает в этом возрасте – этого и всем вокруг мало, а для тебя это бесконечно много. Отдать всего себя и самую любимую игрушку, лишь бы снова почувствовать запах её лёгких фруктовых духов. Это то прекрасное чувство, когда стараешься отвести от неё взгляд, но не выходит. У меня был такой человечек. Её звали Аля.

Когда у нас были занятия, я садился на парту впереди, чтобы в отражении наручных часов видеть милое мне лицо, делая вид, будто опираюсь головой на руку. Как бы случайно, проходя мимо, задеть тыльной стороной руки её руку, на доли секунды почувствовав тепло любимого мной тела. И даже в моей скромной голове постоянно мысли пахли её духами. В этих эмоциях ты начинаешь тонуть, все глубже и глубже. И самое страшное для тебя то, что в этом, столь юном возрасте ты ничего не можешь сделать, а любые попытки поговорить, приблизиться или, хотя бы поговорить наедине порицаются обществом голодных до злости детей. И на протяжении долгих лет этот негреющий жар внутри сводил с ума, не давая покоя. Говорят, что человеку нужен человек, но для счастья тогда мне было достаточно лишь её тени. Это как отношения, которые росли и крепли лет шесть-семь, а после рухнули, оставив после себя крутую дружбу. Кто бы что не говорил, а так бывает. Ты просто желаешь этому человеку счастья. Всего самого хорошего. Не важно уже даже, с тобой или без тебя. Просто чтобы этот человечек был счастлив. Ну и поболтать можно, иногда, потрепать за ухо нервы и прошлое. Схожим образом я относился и к ней. По-детски любя, желал счастья ей, ходил за ней и наблюдал, но не трогал. Боялся её голоса, боялся отказа и боялся того, что больше так и не смогу посмотреть на неё в отражении своих наручных часов.