В итоге все закончилось весьма плачевно, я её забыл, а она меня и не помнила никогда. Я вспомнил о ней, когда увидел Еву. Что-то в ней было такое, что я всегда мечтал видеть в девушке. Что-то такое, что давно искал, но в то же время, образ идеала в моей голове, что складывался годами, она растоптала, не думая о последствиях. Растоптала и сразу же встала на его место. И теперь, кажется, кроме как о ней я и думать-то ни о чём не могу.

Увидев её впервые, я строго решил для себя, что больше никогда не дам слабину. Во что бы то ни стало я уничтожу слюнтяя Максима, в угоду создания великого завтра, в котором я неотразим.

Ева не умела ничего спрашивать, а я охотно отвечал на её немые вопросы. Она обожала то, чем занималась, просыпаясь по утрам. Она любила себя. Перед сном, ложилась в самую мягкую кровать во вселенной, с нетерпением ожидая просмотра нового красочного сна, который на утро обязательно расскажет мне. Каждый её сон – будто книга Артура Кларка, потрясающе фантастичен, и рассказывая его Ева на несколько минут отправляла меня в новый мир, полный выдуманных, как и все вокруг, персонажей. Ведь все вокруг нас точно выдуманные, глупые канистры с кровью и костями, в которых нет и намёка на человеческое.

Она любила всё то, что исходило из нее. И даже на её столе стояло её собственное фото. Возможно, со стороны это и казалось странным, но рядом с ней всё странное становилось будто бы правильным и нужным. Находясь в её комнате, я был полностью уверен, что эта фотография необходима здесь хотя бы для того, чтобы смотреть на меня счастливым взглядом каждый раз, когда я захожу в комнату. Мой мозг мысленно уже прикрутил рамку с фотографией взгляда к столу, чтобы никто случайно не тронул, не украл и даже не отвернул от меня этот взгляд. Он должен быть тут, и я это понимал. На фотографии кроме взгляда была улыбка. Ева умела улыбаться, пусть изредка, но искренне, от чего ценность увидеть её беленькие зубки во время заливистого смеха возрастала во сто крат. Особенно ценна была её улыбка, когда она видела, как я иду к ней с автобусной остановки, будто выходя не из замученного жизнью старинного шифоньера на колёсах, а из новенького спорткара. А я представлял, как мы с ней сядем вместе сейчас в этот спорткар и умчим далеко-далеко. Туда, где никто не нарушит звон её голоса.

Но это было не так. Я так и оставался забулдыгой, выходящим из старого, разваливающегося автобуса. И она была всё равно рада мне, по какой-то неизвестной мне причине. Казалось я был никем для всех в этом мире. У каждого были свои проблемы, свои трудности и свои мысли. Каждый был сам с собой, но не она. Я явно чувствовал, что являюсь частичкой этого человека, как и она моей. Для неё в данную секунду вышел не я, а принц, всего лишь один из тысячи, но тот, что соткан был специально для неё. Тогда я и был тем самым пресловутым «принцем». Грязным, прогорклым, как старая кваша, но всё ещё прекрасным. И когда она едва меня замечала вдалеке, то тут же бежала ко мне. Бежала сломя голову и спотыкаясь, потом прыгала на меня, повиснув на моей тощей, юной шее. Она пахла цитрусами и свежестью, как полевая трава с мандариновой цедрой. Запах её духов витал в воздухе, когда я был рядом. Мне казалось, будто это новый вид атмосферы. Той самой, без которой я уже не смогу жить. Это нечто иное, примерно, как новый воздух. В обычной атмосфере я уже начинал задыхаться, а в аромате её духов, будто в море, я плыл. В море, в котором утонуть – это не трагедия, а недостижимое чудо.

Ева отлично точила ножики. Исключительно по причине любви к своему отражению полировала их после заточки до зеркального блеска. Добывать красную краску из людей легче наточенным ножиком. А ножик-то хороший, с гордой надписью «Беркут» на пере. Ева мне, по какой-то причине, любила рассказывать, что этим самым ножиком был нагло зарезан её друг Егор. Ножик был хороший, и оставлять его в качестве улики было бы очень жалко, поэтому Ева решила его забрать из того дома в память о добром друге. После Егора этот ножик стал её другом и верным союзником. Вместе с другом-ножиком она усмиряла безвольных людей. Как будто сталь ножа просила ее срезать уши жертвам, или рукоять мерзким хриплым голоском умоляла: «Сожми меня покрепче да выбей мной зубы этому уроду». Эх, не знаю. Знаю только то, что любовь моя к ней быстро сменила во мне понятия хорошего и плохого, выставив её интересы и страсти вперед моих страхов и надежд.

Она умела создавать волшебство. Она умела сделать все так, чтобы я после миллиона секунд страданий улыбался как ребёнок, достаточно было лишь того, чтобы она показала свою сострадательность в улыбке и обняла меня. И тогда я обнимал её, будто самую хрупкую игрушку на планете, боясь сломать. Если бы мои пальцы могли помнить всего одно чувство, то я бы сказал им запомнить, каково было на ощупь её крохотное коричневое пальто.

Однажды я решил, что делить с ней одну жизнь могу только я. Проклинайте людей вокруг, мои мысли! Проклинайте, ведь они недостойны этого мира. А раз недостойны – значит сломлены. А если сломлены – значит мертвы. Не получается смерть? Тогда мы тебе поможем.

Странно в ней было и то, что у неё всегда не доставало в прическе одного локона. Как будто кто-то слишком смелый просто срезал его. Совсем недавно.

В голове её кеды и их ядовито-красный цвет. Они были повсюду, ведь моя Ева любила этот цвет. Она была великолепна даже когда смывала этот цвет со своих тоненьких ручек. А еще больше она любила техничность и тактичность, она и сама такой была. Моя Ева любила продумать всё, даже самые незначительные пустяки, забыв продумать лишь страсть, что охватывала её из раза в раз. Страсть ко всему, в том числе и к окрашиванию своих кед в красный.

А ведь они такими никогда не были. Они белые ведь…

И только я начинал думать об этом, то сразу же получал хлёсткий удар её губами по моим губам. Удар вырубал окончательно и уничтожал всё вокруг, кроме этих губ.

Благодаря этим ударам я даже и не заметил, как стал жить её жизнью. Уже прошло немало времени, как я превратился в частичку бытности моей Евы, став её незаменимой частью. То груб и сер, то весел и чист, копирую настроение Евы, сам этого не понимая. Если она улыбалась – расплывался в улыбке и я, а если грустила – я не находил себе места. Перестал пить чай с сахаром, почти бросил курить, полюбил драться за неё, совсем разучился говорить, и даже перестал носить ботинки и купил себе кеды, правда, зелёные.