— Вставай, — грозной тенью возвысилась надо мной Алисия.

— Зачем?

— Тебе нужно в душ. Переодеться. Гигиена, Люцифер.

— Зачем?

— Как маленький, — недовольно брякнула она, сняла с себя обувь и буквально стащила меня за руку с матраса. — Вставай! Живо!

Без особой инициативы я подчинился. Поднялся на ноги, слегка покачиваясь. Тело обессилело, мышцы ослабели. Я чувствовал себя столетним стариком. Немощным. На грани смерти.

— Вперед, — подталкивала меня в спину Алисия. — Где у тебя чистые вещи?

— В какой-то комнате валялись. Вроде бы, — добавил я после паузы.

Она усадила меня на край ванны, оценивающе обвела взглядом и медленно моргнула, похоже, недовольная результатом более близкого изучения.

Я продолжал недвижимо сидеть, изучая плитку на полу, пока девушка метеором бегала по комнатам в поисках чистых вещей.

— Так, — она вернулась с важным видом и сменой одежды. — Я нашла чистую простынь и одежду. Еще тебе нужно побриться.

Полагаю, Алисия надеялась, что я буду беспрекословно выполнять указания. Смешная.

— Боже, дай мне сил, — она удрученно покачала головой.

Вещи из ее рук перекочевали на вешалку. Алисия взяла бритву и включила. Покрутила, изучая, и подошла ко мне вплотную.

— Если я сбрею тебе пол-лица, пеняй на себя.

— Ладно, — я поднял подбородок, и девушка приступила к процессу.

Лезвия с хрустом срезали волосы, равномерно жужжал моторчик, погружая меня в транс. Алисия оторвала сосредоточенный взгляд от своего дела и посмотрела мне в глаза.

— Ты… — запнулась она, выключая бритву.

— Что? — не понял я ее испуга.

Алисия снова включила прибор, повысила голос, стремясь перекричать шум.

— Когда мне было шесть, — начала Алисия рассказ, — умерла моя бабушка по маминой линии. Почему-то взрослые не посчитали нужным рассказать ребенку заранее, что такое смерть. А когда это случилось, уж тем более им было не до того, — она тряхнула головой, подтверждая согласие с теми взрослыми. — Я плохо понимала, что произошло. Почему никто не смотрит телевизор, не обсуждает со смехом последние новости или своих коллег, не спрашивает меня как дела. Тишину дома можно было практически руками пощупать. Представляешь, что такое для шестилетнего ребенка абсолютная тишина, в которой вдобавок запрещают играть?

— Звучит как самое страшное наказание.

Алисия кивнула и продолжила:

— В общем, когда на прощании я спросила, почему бабушка лежит в каком-то странном ящике и не двигается, мне сказали, что она спит и скоро отправится в лучший мир. О каком лучшем мире речь, сам понимаешь, никто не потрудился объяснить.

Меня увлек ее рассказ, хоть немного скрасивший странную сцену. Вряд ли подчиненные, с которыми пускай и близкие, доверительные отношения, часто занимаются внешним видом начальства.

— И вот, — продолжала она, — пока на кладбище все прощались с ней, произносили памятную речь, я заметила яму. Могилу. Я же не знала, что это могила. Для чего она. Никто не рассказал, — на ее лице на долю секунды мелькнуло замешательство. То детское, испытанное много лет назад. — Подошла к ней, встала на край, на колени и заглянула внутрь. А оттуда на меня повеяло сыростью, запахом земли. Кислым, тяжелым. Он будто забивался в ноздри с каждым вдохом. И холод этот могильный заколол лицо. Я, будучи ребенком, который не знает, что такое смерть, физически ощутила всю ее тоску и мрак. Знаешь, — Алисия сделала глубокий вдох, — такая кромешная безысходность, от которой хочется кожу с себя содрать заживо, только бы чувствовать перестать. Только когда ты маленький, не понимаешь, что это. Просто ощущение, жутчайший страх. Помню, подумала тогда: «Что это за лучший мир такой, в котором так страшно?»

Она выключила бритву, осторожно примостив ее на полке.

— К чему эта история? — от меня ускользал смысл рассказа.

Алисия сжала губы, готовя окончательный вердикт.

— Сейчас, — ее голос звучал болезненно, если не сказать траурно, — когда я смотрю в твои глаза, мне будто снова шесть, и я на краю той могилы, заглядываю в нее.

Она умолкла, играя со мной в гляделки. Я совершенно отчетливо увидел испытываемую ко мне жалость. Гребаную жалость, которую я никогда не мог терпеть по отношению к себе.

— Соболезную, — безучастно произнес я, сочувствуя то ли потере бабушки, то ли тому, что ей снова пришлось окунуться в неприятные воспоминания.

— Да уж, — Алисия выдавила из себя печальную улыбку. — Прими душ.

— Это обязательно? — я не хотел утруждать себя ничего не значащими процедурами.

Кому теперь нужна аккуратность и порядок? Имеют ли они хоть каплю той важности, что была раньше? Не думаю.

— Да, обязательно, — отрезала, словно строгая мать, девушка. — На правах своей ориентации я, конечно, могу раздеть тебя и затолкать в душ. Но ты все еще мой начальник и видеть тебя голым — не лучшая затея.