до тчк кипения.

бежит, тряся белой бородкой, шустрый козел, а за ним

бараны, захваченные страстью, бегут по кругу, ускоряя гон, и

козел многоопытный вдруг резко отскакивает в сторону, и бараны

проваливаются в пропасть.

безгласная емкая смесь жарких слов, и все глухие, без

энергичной экспирации при артикуляции: рсстрл, к счастью, под

давлением масс не отмененный - такова воля многомильонного люда:

требуем! к стенке!

а застрельщик-закоперщик кавказских этих застолий, подавляя

в душе страх, плясал лезгинку, грациозный и легкий, как пух,

держа меж зубов - асса! асса! асса!
– острый кинжал, впился в

кончики тонких губ, аж до ушей бескровно разрезая скулу.

но это потом, а ныне - то ли начало века, когда загорелось,

то ли его конец, когда всё ещё горит-полыхает, и никак не сгорит,

чтоб развеяться пеплом.

... Съел тонкий ломтик черного хлеба с сыром, привез из поездки еще прошлой осенью бурдюк сыра-мотала из Шемахи, родины жены, всю зиму питались, осталось немного и на весну, выпил крепкого чаю.

Он пойдет пешком, недавно сюда переехали, в бывший особняк на Поварской, спустится вниз, перейдет улицу и снова вниз, до сада, а там вдоль краснокирпичной стены и - на площадь. Если устанет, сядет в трамвай. Вышел за ворота и, неуверенно ступая по слякоти, стал спускаться. Гюльсум предупреждала, чтобы не спешил, на улице в эти мартовские дни скользко. Угомонись, доктор!
– а потом, помолчав, добавила: - Знаю, что задумал исполнишь, тебя не остановить, скажешь, что думаешь!.
– А про себя: не перевелись ещё мужчины, не все сменили папахи на платки!

Московская зима угнетала перепадами от лютых морозов до оттепелей, когда дышать становилось трудно, а потом вдруг подмораживало, идешь, спотыкаясь об ледяные комки. Тяготило и скорое наступление темноты, и Нариман, как только переваливало через самую длинную ночь в году, чувствовал некое облегчение, ему доставляло удовольствие, отрывая листок календаря, видеть, как изо дня в день чуть раньше светлеет небо и отодвигается время заката.

Уже март... Эти странные марты, в которых что-нибудь да случается, какой-то рубеж: именно в марте - арест (Метехская тюрьма и астраханская ссылка), трагическое прозрение ложных путей-дорог, семя которого, брошенное все в том же марте - в мартовскую войну, дало всходы позже, и сегодня - тоже март (двадцать пятого года): что-то, очевидно, есть в этом времени года, не зря родилось у земляков: Март уйдет - горести уйдут.

В кармане заявление на имя товарища Сталина. Собирался отдать до поездки, когда и созрело решение уйти в отставку. Ну, и Тифлис, сессия ЦИК, где ударили по самолюбию. В угоду тем, которые изгнали. Присказку вспомнил: Медведь на лес обиделся, а лес о том понятия не имеет. Но он не медведь, хоть партия ныне - лес... Заявление сочинялось мучительно, пока не отлилось в спокойные формулировки: ни тени обиды, ни намека на разрыв, ничего такого, что давало бы повод для кривотолков, без демонстраций.

Всё зависит, так уж получается, и ничего не изменить, от Кобы,

скажет да - отпустят: бумаге по кадровым вопросам дается ход только из его кабинета, и она пробивает дорогу, лишь выйдя из-под его пера. И помыслить Нариман не мог, что в солидные свои годы окажется в роли просителя, судьба будет зависеть от каприза человека, с которым... Мы политики,- сказал ему как-то Сталин,- нам не чуждо сочинительство, но есть границы, за которыми сочинительство превращается в очернительство. (Намек на его записки в ЦК.)

– В отставку проситесь? Логика проста: взывать больше не к кому, защитников не осталось. Всех настроили против себя.

– Решение созрело вовсе не по тем мотивам, о которых говорите.

В УЗКОМ КРУГУ, или ГЛАВА-СКОРОПИСЬ

И на стол генсеку заявление: Многоуважаемый (!) товарищ Сталин...
– что же дальше? почти как давнее послание Кобе Мамед Эмина, напечатанное в Турции,- застало Кобу врасплох, и даже тень страха, оспинки на лице вдруг отчетливо проступили.
– Я убедительно прошу Вас поддержать мое ходатайство перед Политбюро...
– и что же? вот: Здоровье моё и ребенка подвигают меня на этот шаг. Я думаю, что тридцатилетняя моя литературно-общественная работа...

– Вот вы тут пишете...
– И цитирует: - Я думаю... История, известно, наука точная, есть даты, есть фиксированные данные.- Не спеша, ибо торопиться некуда.- А с какого года вы ведете отсчёт лет? Двадцать пять нашего, долой еще пять годков прошлого века, год восемьсот девяносто пятый, не так ли?

– Вам было шестнадцать, - подобной наивностью Кобу не собьёшь.

– Пойдём дальше. Нет, я не сомневаюсь, впрочем, вспомнил: вышла ваша пьеса Наданлык,- произнес слово чисто, без акцента.- Люблю четкость тюркской речи. Наданлык - это невежество?