//

Первым архитектурным сооружением города оказалась величественная кирпичная водокачка в виде ручной гранаты, возведенная под углом семьдесят пять градусов в пику пресловутой Пизанской башне. На крыше этого замечательного сооружения, украшающего пустую чистую привокзальную площадь, росла кривая чахлая береза. На избушке почтового отделения висел здоровенный замок, стеклобетонный сарай магазина был на каком-то подозрительно раннем обеде. Зато за углом магазина притаилось кирпичное заведение типа трансформаторной будки

(каковой оно и было в предыдущей жизни) с крупной надписью ТРАКТИРЪ.

На двери трактира была приколота горделивая надпись: “Мы работаем”.

Друзья одновременно схватились за ручку двери и потянули ее на себя.

Дверь открывалась вовнутрь.

Помещение трактира было стилизовано под избу. По стенам висели в рамках старинные фотографии: сестры милосердия в белых передниках и косынках с крестами, три сидящих и два стоящих по бокам гусарских офицера в расшитых рейтузах, венгерках со шнурками и круглых каракулевых шапочках с маленькими султанами, портрет государя с раздвоенной бородой. В правом углу висела глянцевая фотография рублевской “Троицы”, из тех, что недорого продаются в киосках, а перед ней теплилась электрическая лампадка. У левой стены стояли просторный стол, застеленный чистой скатертью, и две деревянные лавки. В углу под иконкой сидел благообразный молодой дед в сером костюме, хотя и без галстука, жидкобородый, русоволосый, в синих очках. Направив лицо вверх, неподвижно улыбаясь и притопывая ногой, он наяривал на гармошке плясовой мотивчик из нескольких нот, который обычно играют наемные гармонисты на свадьбах для забалдевших пожилых гостей. Перед ним выкаблучивалась худая, простоволосая, темнолицая шалашовка с выцвевшим синяком под глазом, в демисезонном пальто цвета отъявленной охры, нитяных приспущенных перекрученных чулках и кедах. В каком-то забытьи она отбивала ногами собственный ритм, отнюдь не соответствующий ритму исполняемого произведения, словно пава, поводила плечами, потряхивала неопрятной головой и неожиданно, пронзительно, горестно взвизгивала, как от змеиного укуса. Других людей в помещении не было.

Бедин истово (хотя и слева направо) перекрестился на фотообраз, невозмутимо обошел танцовщицу и занял место в центре стола. То же самое, хотя и менее убедительно, сделал Филин, немного смазавший впечатление от набожности ироничным смешком. Слепец перестал музицировать, деликатно откашлялся и поставил приятно скрипнувший мехами инструмент к ногам. По инерции баба еще дважды грянула ногой об пол, села на самый краешек лавки, ссутулилась и сникла, словно кукла, у которой кончился завод. Наступила тишина, в которой раздавались только барабанные дроби бединских пальцев о стол да полое тиканье ходиков.

– Чу! Кто посетил нас, Глаша? – певуче произнес слепой музыкант.

– Молодые люди, – клокочуще-сиплым, голосом падшего существа ответила Глаша и одарила Филина кокетливой гнилозубой улыбкой:

– Мужчина, не угостите с фильтром?

– Чего угодно господам заезжим офицерам? – церемонно осведомился тапер, пока Глеб копался в карманах.

– Если это действительно трактир, то нам угодно перекусить, – бросил Бедин.

– И выпить, – жалобно добавил Филин.

Слепец достал из кармана колокольчик и подал сигнал, на который из-за ширмы явилась дородная служанка в кокетливом передничке с кружевами и чепце; скорость ее появления была столь разительна, словно официантка таилась в укрытии и только ждала знака, об этом же говорили румянец смущения и блеск потупленных очей. Первым делом она направилась не к клиентам, а к танцовщице. Взяв Глашу за руку, она резко повлекла ее к выходу, шипя сквозь поджатые губы и прожигая непутевую взглядом исподлобья.

– И чтоб духу твоего здесь не было, срань! – в качестве прощания сказала она, захлопывая дверь. – И вам последнее предупреждение,

Олег Константинович. – И любезно пояснила клиентам: – Мы держим это недоразумение, как, знаете, в танцевальных залах держат наемных танцовщиц, чтобы разогревать публику. Но теперь я вижу, что выбор был неудачный, Глафира переигрывает, как всякая профессиональная актриса. Народу, конечно, нужна похабщина, но нельзя же превращать трактир в вокзал. Что будем кушать?

– Да у нас-то, видите ли, со средствами…- завел было Филин и чуть не вскрикнул от зверского щипка сильных бединских пальцев под столом.

– А каким ассортиментом блюд вы располагаете? – заглушил товарища

Феликс.

Трактирщица загадочно улыбнулась и достала из овального кенгуриного кармана на животе мизерную записную книжку.

– Мы располагаем свежими горячими щами.

– Ни слова больше! – пылко прервал ее Бедин. – Принесите нам с коллегой по большой миске горячих щей и, пожалуй…

– Бутылку водки, – вставил-таки Филин.

– Бутылку водки и три рюмки: мне, моему ассистенту и этому почтенному джентльмену с музыкальным инструментом, который восседает в красном углу ринга… то бишь, трактира. Если не трудно, пригласите его за наш столик. Нам есть о чем потолковать.

Трактирщица занесла полученные данные в блокнот и удалилась за ширму, предоставив для обозрения обширное плоскогорье своего крупа, похожего на глыбу застывшей лавы. При небольших размерах эта аппетитная женщина была столь плотно сформирована и ладно сложена, что не тронуть ее, не ущипнуть или не похлопать можно было только в результате противоестественного волевого усилия.

– Елизавета Ивановна Попко, владелица сей харчевни, – прокомментировал незаметно выросший перед столом музыкант. – Иногда грубовата, но искупает безграничной добротой и… неоскудевающими щедротами души своей.

Филин смущенно закашлялся в кулак. Бедин прищурился, словно производя в уме математические вычисления.

– А вы, если не ошибаюсь…

Слепец по-офицерски щелкнул каблуками и с достоинством отрекомендовался:

– Кандидат филологических наук, магистр этнографии, бакалавр музыки по классу домры и жалейки, директор (теперь уже можно сказать