– Я справился бы и без тебя, – сказал Свербицкий с видимым облегчением.

– Наша взяла! – захлопал в ладоши Петров-Плещеев. – Долой бунтовщиков!

С неожиданной прытью Глафира подскочила к вероломному контрразведчику и ловко пнула его острым носком в пах.

Петров-Плещеев скорчился и стал хватать воздух раззявленным ртом.

– Проститутка! – только и смог вымолвить он.

– Возможно, – жестоко усмехнулась Глафира и направила пулемет на

Свербицкого. – Но не убийца.

– Что это – очередная роль? – нахмурился Свербицкий. – А как же твоя поруганная честь, сожженный дом и истребленные родственники?

Как же все эти разговоры об Орлеанской девственнице, которые мы вели ночи напролет?

– Я давно не девственница. А тебе следовало чаще посещать театр,

– отрезала Глафира. – Немедленно отпусти этих несчастных!

– Вы попались на женскую удочку, мой капитан, – не без сочувствия объяснил партизану Филин. – Но хочу вас утешить: вы не первый.

Вашему библейскому предшественнику вообще во сне оттяпали голову.

– Так это какая-то сцена из Библии! – Свербицкий хлопнул себя ладонью по лбу. – То-то я вроде как где-то все это читал!

– Не удивлюсь, если это действительно так, – процедил Бедин, надевая очки. – Глафира непредсказуема.

– После этого спектакля я, кажется, остался без потомства, – простонал Петров-Плещеев. – А что я такого сказал?

– Да, вечеринка не сложилась, – покачал головою Свербицкий. – А теперь я попрошу тебя положить оружие на место и исполнить несколько арий из популярных классических опер. У нее божественный голос, господа приговоренные.

– Ну нет, – твердо возразил Бедин, зорко поглядывая то на

Глафиру, то на Свербицкого. – Мы и так слишком засиделись. Оревуар!

Не спуская глаз с пулемета, ствол которого нацелился в пространство между грудью Свербицкого и дверью, Бедин подошел к

Филину и хлопнул его по плечу.

– Пойдем, все было очень вкусно. Прохор, Демид, Ганимед, вы остаетесь?

Нерешительно переглядываясь, археологи сняли маски поросят, отстегнули хвостики и поднялись из-за стола.

– Довольно! Хватит с меня художественной самодеятельности! Я хотел устроить прощальный ужин, а вы пытаетесь сесть мне на шею! – тонко выкрикнул

Свербицкий. – Прапорщик Игрицкая, немедленно отведите пленных в подвал! Начинается последний акт нашего спектакля под названием

“Ночь перед расстрелом, или Собакам собачья смерть”. Советую составить завещания и набросать прощальные письма.

– А поблажка? – удивился Петров-Плещеев.

– Как трусу мы можем вам завязать перед смертью глаза, – брезгливо сказал Свербицкий. – Прапорщик, извольте выполнять.

– Нет, мой милый, сегодня в подвале будешь ночевать ты!

Ствол пулемета вновь переместился на уровень груди Дикого

Капитана. Мигом утратив весь свой артистизм, Глафира некрасиво скривилась и перешла на визг.

– Руки за голову! Шагом – арш!

Крик словно отрезвил бравого капитана. Он стоял посреди врагов – беспомощный, безоружный, ошеломленный, в дурацком костюме Андрея

Болконского. Даже если бы Глафира, при всей своей ярости, не посмела применить оружие, все равно ему одному не под силу было справиться с девятью противниками.

– Ты это серьезно? – растерялся Свербицкий. – А как же наша любовь?

Вместо ответа Глафира перевела оружие на одиночную стрельбу, прицелилась ему в колено и спустила курок. Сильно подпрыгнувший в руках артистки пулемет дал промах, пуля пробила дырищу величиной с пятак в нижней панели долотовской фисгармонии, а Дикий Капитан подскочил, как заяц. На пол он шлепнулся совсем другим – смирным и напуганным. Лицо его обесцветилось, как воск, руки и ноги тряслись.

– Прохор, Антон, сведите капитана в подвал. Ему необходимо отдохнуть от игры в солдатики. Да не забудьте покрепче запереть за ним дверь. У капитана скверная привычка бродить по ночам, – уверенно бросил Бедин.

Глафира прислонила ненужный пулемет к роялю, приникла к плечу

Феликса и зарыдала – видимо, и ей этот спектакль дался нелегко.

Дюжие археологи подхватили под руки оглядывающегося Свербицкого, который и не думал оказывать сопротивление, и повлекли его к двери.

– Ключ под половичком! – крикнула Глафира.

Постепенно возбуждаясь, Бедин гладил волосы прекрасной актрисы и целовал ее соленые щеки. Та, несмотря на расстройство, не забывала отвечать ему бедрами.

– Он был такой милый, – всхлипывала Глафира. – Это был единственный мужчина, который не требовал от меня сексуального удовлетворения в обмен на любовь.